Канке В.А. Энциклопедия философии науки

Глава 28. Философия искусствоведения

при определяющей способности суждения дано общее, а под него подводится особенное; при рефлектирующей способности суждения дано особенное, надо найти общее [3, с. 177–178]. Но наука не настаивает на непременном продвижении от общего к единичному. Для нее смертельно только отрицание единства общего и особенного (единичного). Концептуальность науки предполагает наличие такого единства. Верно, что, по Канту, философия природы имеет дело с объективной целесообразностью, а эстетика с субъективной. Но судьба науки не зависит от характера целесообразности, достаточно ее существования. Наличие целесообразности предполагает возможность оперирования научными концептами.

До сих пор у нас были все основания отмечать научную последовательность Канта. Увы, он то и дело отклонялся от нее куда-то в сторону. Научная непоследовательность Канта заключалась в концептуальной непроясненности его позиции. Он полагал, что об объективной целесообразности мы судим «на основании рассудка и разума (логически, согласно понятиям)», а о субъективной целесообразности «на основании вкуса (эстетически), посредством чувства удовольствия» [3, с. 193]. Кант был явно не в ладах с особенностями тех концептов, которые соотносятся соответственно с рассудком, способностью суждения и разумом.

Можно согласиться с Кантом, что рассудок оперирует понятиями. Но в этом случае непоследовательно считать, что понятия являются также и концептами разума, разум отличен от рассудка, следовательно, его концепты нерассудочны. Утверждение Канта, что эстетическая способность суждения реализуется посредством чувства удовольствия также не вызывает энтузиазма. Во-первых, кроме чувства удовольствия, есть еще и чувство неудовольствия. Во-вторых, и наука о природе не обходится без чувств, но они почему-то оставляются Кантом в тени понятий. В-третьих, и это самое главное, сомнительно, что единичное чувство удовольствия способно успешно претендовать на статус концептуального элемента. Современный эстетик сопоставил бы рассудок с понятиями, а эстетическую способность суждения с эстетическими ценностями. Однако Кант концептом ценности не владел. В силу этого ему не оставалось ничего другого, как заменять ценности эрзацконцептами. Но даже в этой замене он проявлял себя как оригинальный исследователь.

691

Часть 2. Специальная философия науки

На первый взгляд кажется, что Кант, связывая эстетические суждения с чувствами, неминуемо ввергал себя в неприемлемый с науч- ной точки зрения релятивизм, что равносильно отказу от методологического рагулятивы истины. Но нет, Кант стремился обосновать общезначимость эстетических суждений. В этой связи он вводил особый субъективный принцип общего чувства [3, с. 242]. Именно общее чувство определяет саму возможность эстетических суждений, или суждений вкуса [3, с. 243]. К тому же выясняется, что речь идет не о разовом чувстве или абстракции. «...Вкус есть способность суждения о предмете по отношению к свободной закономерности воображения» [3, с. 245]. Бесспорно, что идея общего чувства и его связи с воображением до Канта развивались английскими эстетиками (А. Шефтсбери, Ф. Хатчесоном, Г.Х. Кеймсом и др.), но в рамках созданной им системы он придал ей новый смысл. Впрочем, определенные двусмысленности сохранялись.

Кант полагал, что суждения вкуса свободны от всякого интереса, а это означает их общезначимость. С суждением вкуса «связано притязание на субъективную всеобщность» [3, с. 213]. Оно является одним и тем же для всякого субъекта. Эстетике противопоказана объективная всеобщность, а вот субъективная всеобщность составляет ее познавательный стержень. Субъективная всеобщность реализуется посредством общего чувства.

Но там, где царствует всеобщность и общезначимость, не обходится и без регулятива истины. Истина предполагает общезначи- мость. Люди вынуждены обращать внимание на эстетические представления друг друга, избегать влияния субъективных частных условий [3, с. 307]. Именно таким образом рассуждал Кант, но при этом он ни словом не обмолвился относительно проблемы истины. Как нам представляется, отчасти это можно объяснить его приверженностью к концепции естественнонаучной истины, каковая в области эстетики, разумеется, наприемлема. Весьма вероятно также, что позиция Канта в вопросе об истине была его реакцией на понимание вкуса как способности суждения «о предмете по отношению к свободной закономерности воображения» [3, с. 245]. Но дейстивительно ли свобода воображения отменяет институт истины? Думается, что нет. В противном случае, так или иначе, состоялся бы брак искусства с фальшью. Поскольку в искусстве приветствуется отнюдь не вся-

692

Глава 28. Философия искусствоведения

кая свобода воображения (кстати, Кант говорил о свободной закономерности воображения), постольку в нем оказывается необходимостью различение истины (правды) и лжи (фальши).

Приведем объемную цитату из «Критики способности суждения», которая свидетельствует не только о наличии в ней концепции эстетической истины, но и об ее исключительно содержательном истолковании. «Во всех суждениях, в которых мы признаем что-то прекрасным, мы никому не позволяем быть другого мнения, хотя мы основываем наше суждение не на понятиях, а только на нашем чувстве, которое мы, следовательно, полагаем в основу не как частное чувство, а как общее. Это общее чувство не может быть для этой цели основано на опыте, так как оно намерено дать право на суждения, содержащие в себе долженствование: оно не говорит, что каждый будет согласен с нашим суждением, а говорит, что он должен согласиться. Следовательно, общее чувство, в качестве примера суждения которого я привожу здесь свое суждение вкуса и в силу которого я приписываю ему значимость образца, есть чисто идеальная норма; при предположении этой нормы можно по праву делать правилом для каждого суждение, которое с этой нормой согласуется, а также выражение в этом суждении удовольствия от объекта; ибо хотя принцип только субъективен, он, тем не менее, принимается за субъективно всеобщий (идея, необходимая для каждого), когда дело касается единодушия разных лиц, высказывающих суждение; такой принцип мог бы подобно объективному требовать всеобщего одобрения, если бы мы только были уверены, что правильно осуществлено подведение под него» [3, с. 244]. Если в приведенном пассаже заменить «общее чувство» на концепт «эстетическая ценность», то его, на наш взгляд, вполне можно квалифицировать как лаконичное изложение концепции эстетической истины. Кант глубоко прав, когда он характеризует общее чувство (читай: эстетическую ценность) как идеально-нормативную форму.

Эстетическое суждение не фиксирует наличного положения дел и не предсказывает согласия людей относительно их эстетического опыта, оно формулирует возможности эстетического долженствования. И именно в этой связи невозможно обойтись без методологи- ческого регулятива эстетической истины.

693

Часть 2. Специальная философия науки

В естествознании суждение истинно в том случае, если фиксируемое в нем положение дел верифицируемо. В группе так называемых моральных наук (экономика, политология, правоведение и др.) суждение признается истинным, если оно эффективно. В эстетических науках правомерно признавать суждение истинным, если оно толкует о прекрасном. Безобразное всегда эстетически ложно, фальшиво. В эстетической литературе очень часто безобразное в категориальном отношении считается столь же истинным, как и прекрасное. Это мнение имеет своей предпосылкой убеждение, что прекрасное и безобразное представляют собой автономные от эстетической теории образования. Такое мнение опровергается всем известным фактом: то, что еще вчера признавалось прекрасным, уже сегодня вдруг признается безобразным. Прекрасное и безобразное – это различные регионы на шкале эстетической истинности. Что именно достойно эпитета прекрасного решается, в конечном счете, в сложном опыте искусствоведческого и эстетического анализа. Во избежание недоразумений отметим, что в данном абзаце прекрасное и безобразное рассматриваются в качестве эстетических оценок. Достаточно часто прекрасное интерпретируется как главная эстетическая ценность.

Кант часто определял прекрасное как форму чистой целесообразности без интереса и цели. Выше отмечалось также, что он понимал прекрасное как идеально-нормативную форму, т. е., выражаясь современным языком, как ценность. Но разве бывает ценность без интереса и цели? Конечно же, нет. Мы интерпретируем позицию Канта следующим образом. Желая обособить эстетику от этики, в которой концепты целесообразности, цели и интереса играют заметную роль, он эти концепты нивелирует, не различая при этом этические и эстетические концепты. В эстетике нет этической целесообразности, цели и интереса, но зато есть их эстетические корреляты.

Итак, подведем некоторые итоги. Есть все основания утверждать, что Кант заложил краеугольные камни в фундамент научной эстетики. Наш анализ показал, почему сам Кант так не считал. Не обнаружив в искусствоведении методологические регулятивы естествознания, он отказал эстетике в притязаниях на научность. Ошибка Канта стала общим местом для всей последующей эстетической литературы. Как нет физики без Ньютона, так нет эстетики без Кан-

694

Глава 28. Философия искусствоведения

та. Мы находим у него все основные конституенты эстетической науки. Во-первых, концепты, Кант называл их общими чувствами. Строго говоря, речь должна идти о ценностях, которые в их наиболее развитом виде выступают как интерпретационные конструкты, в которых благодаря способности человека, в том числе его эстети- ческим рассудку и разуму, осмысливаются всевозможные составляющие сферы искусства. Во-вторых, Кант сумел развить в основных чертах концепцию эстетической истины. В-третьих, не обошлось у него и без эстетического метода. Он ведь представляет собой не что иное, как систематическое учение об эстетических концептах и эстетической истине.

Следует непременно отметить, что Кант не проводил четкого различия между искусствоведением и эстетикой. Мы считаем их различными уровнями искусствознания. В нашем понимании эстети- ческое как таковое является предметом искусствоведения. В концептуальном отношении любая форма искусствоведения оперирует ценностями. Что касается эстетики, она выступает формой проблематизации искусствоведения. Строго говоря, эстетика есть философия искусствоведения. В качестве таковой она столь же научна, как, например, философия математики или философия физики.

В соответствии с направленностью проводимого анализа нет необходимости слишком долго пребывать у истоков научного искусствознания. Тем не менее два замечания, относящиеся к ним, нам представляются вполне правомерными. Одно относится к эстетике Гегеля, а другое к эстетике романтизма.

Гегель – заключительное звено и вместе с тем вершина класси- ческой эстетики. Интересно проследить за тем, в каком направлении он трансформировал эстетику Канта. Во-первых, на месте вкусовой оценки он поставил сам предмет [10, с. 40]. Во-вторых, Гегель придал в эстетике центральное значение регулятиву истины. «Все существующее истинно лишь постольку, поскольку оно является существованием абсолютной идеи» [10, с. 28]. «...Идея не только истинна, но и прекрасна. Таким образом, прекрасное следует определить как чувственное явление, чувственную видимость идеи» [10, с. 119]. Сильная сторона Гегеля состояла в том, что он, объединяя чувственное с рациональным, которое представлено в форме идеи, вместе с тем руководствовался регулятивом истины. В результате эстетика

695

Часть 2. Специальная философия науки

выступала у него как форма научного знания. Гегель ни в коей мере не стремился разрушить научное представление об эстетике, он укреплял его. При всех издержках эстетики Гегеля (о них сейчас нет речи) одно несомненно, она содержит интереснейшую концепцию истины. Это обстоятельство особенно энергично подчеркивал М. Лифшиц [11]. Он вполне правомерно отмечал бесплодность внедрения в искусство модели истинного знания, характерной для естественных наук [11, с. 101]. Но далее он делал довольно резкий вывод: «Для нас важно то обстоятельство, что требование истины в искусстве не имеет ничего общего с проекцией науки в область художественного творчества. Оно предполагает другое, более широкое понимание истины, включающее в себя истинность научного знания в качестве одного из ее моментов» [11, с. 101].

Если в искусствоведении бессильна естественнонаучная концепция истины, вполне правомерно предположить, что в нем действенна научно-гуманитарная концепция истины (ее эстетическая разновидность). Это очень принципиальный момент: числить искусствознание по ведомству науки или же считать их всего лишь рядоположенными. Опыт многовековых эстетических штудий показывает, что исключение искусствознания (искусствоведения и эстетики) из науки непременно сопровождается снижением уровня предъявляемых к нему смыслоемких требований. Гегель вполне осознанно укреплял в эстетике институт науки. Обратимся теперь к другой стороне, к той, которая стремилась искоренить из искусствознания всякие упоминания о науке. Речь идет о представителях романтизма (Ф. Шлегель, Новалис, Ф. Гельдерлинг, У. Водсворт, С. Тейлор и др.).

Желая составить ценностно-смысловой портрет романтизма, придется упомянуть очень многое: смелую оригинальность, не знающую предела мечтательность, утонченную чувствительность, экстаз

èмистику, жажду абсолюта, как божественного, так и природного, космизм, интерес к подсознательному, миф, безудержный полет воображения и фантазии, стремление подчинить искусству, особенно поэзии, философию. Как нам представляется, в кратчайшем изложении основную формулу романтизма, причем всех веков, можно представить как стремление постижения в возвышенных чувствах вечного

èбесконечного абсолюта.

696

Глава 28. Философия искусствоведения

Часто полагают, что романтики, выступая в пику расчетливому рассудку и абстрактному интеллекту и добиваясь при этом определенных успехов, выявляют ограниченность науки. Это мнение зиждется на уродливо-карикатурном понимании существа науки. При серьезном отношении к науке в ее эстетическом варианте выясняется, что она вообще не имеет ничего против экспериментов романтиков. Суть дела состоит в том, что любая наука в принципиальном отношении не ставит перед собой никаких пределов развития. Так, сообщество физиков заинтересовано во всемерном развитии физики, а это означает, что приветствуются любые изыскания. Единственное требование, предъявляемое к ним, состоит в их принадлежности к физике: от имени физики следует заниматься физикой. Что касается сообщества эстетиков, то оно отнюдь не менее демократич- но, чем союз физиков. Людям искусства дозволено заниматься всем, что заслуживает эпитета «эстетический». Эту заповедь романтики соблюдают, а потому их деятельность заслуживает одобрения. Подобно другим художникам романтики культивируют определенные эстети- ческие ценности и стремятся к их наполнению глубоким содержанием. Но, разумеется, романтизм, равно как и любое другое искусствоведческое направление, не обходится без издержек. Сложности, как правило, начинаются тогда, когда опять же серьезно, а не поверхностно, ставится вопрос об эстетической истине, когда действительно прекрасное отделяется от фальшивого. Испытания истиной не дано избежать ни одному художнику. В этой связи всякий деятель искусства рискует оказаться на его обочине, не застрахованы от этого и романтики.

При эстетических оценках крайне важно учитывать специфику эстетической истины. Искусство не дает рецептов эффективной практической жизни и не доказывает реального существования объектов. Духовная музыка и пение бывают прекрасными, но это ни в коей мере не свидетельствует о реальности богов. Герои романов и повестей реальны, но исключительно в эстетическом отношении. Эстетическая реальность существует, более того, она многомерна и выступает в форме предмета (произведения) искусства, ментальности (чувств и мыслей) и языка людей, вовлеченных в эстетические отношения. Итак, у нас есть все основания утверждать, что подлинное

697

Часть 2. Специальная философия науки

содержание искусствознания является научным. Мы не выступаем в защиту убогого сциентизма, пытающегося втиснуть хрупкое и прекрасное тело искусствознания в латы естествознания или гуманитар- но-моральных наук. Речь идет о недопустимости забвения в искусствознании содержательного концептуализма, руководствующегося регулятивом эстетической истины.

28.3. Научное содержание основных эстетических направлений современности

Феноменологическая эстетика. Разработанный Э. Гуссерлем феноменологический метод пришелся в эстетике весьма кстати [12, 13, 14, 15]. Отчасти это объясняется тем, что в нем, как и в искусстве, отдается должное ментальности человека. Как известно, это одна из характернейших особенностей современной феноменологии. Феноменология настаивает на таком статусе феноменов, который должен, по определению, кульминировать в эйдетической интуиции, что приводит к выработке эйдосов. В естествознании эйдосы выступают как понятия, в эстетике как ценности. Содержание феноменологического метода наталкивает на мысль, что концепты естествознания и ценности гуманитарных наук вырабатываются единообразно. По этой причине феноменолог счастливо избегает противопоставления эстетики науке.

Впервые путь феноменологического конституирования ценностей продемонстрировал М. Шелер в своей ранней работе «Формализм в этике и материальная этика». Он полагал, что этические ценности присущи людям, а эстетические – предметам [16, с. 304]. Когда дошел черед до сущностного понимания эстетики, все выдающиеся феноменологи (Н. Гартман, Р. Ингарден, М. Дюфрен) последовали за феноменологической логикой Шелера.

Феноменологический призыв «Назад, к вещам!» привел в эстетике к акценту на предмет искусства. Именно на него замыкается в конечном счете феноменологическая редукция. Разумеется, необходимо было объяснить, каким образом происходит перенос на предмет (произведение искусства) ценностей. Что имеется в виду, когда произведение искусства считается ценностно нагруженным, прямой или переносный смысл? Предшественник феноменологов гуссерлев-

698

Глава 28. Философия искусствоведения

ской волны Ф. Брентано полагал, что, «когда мы называем девушку прекрасной, то название это употребляется в переносном [курсив наш.

– В.К.] смысле. Это сходно с названиями зеленый, красный, теплый, холодный, сладкий, горький, которые мы даем телам, находящимся вне нас. Все эти выражения обозначают сперва то, чем являются, а затем переносятся также на то, что, при известных обстоятельствах воздействуя на нас, вызывает ощущение, аналогичное этому явлению» [17, с. 38]. В итоге возобладало мнение, что институт эстети- ческих ценностей характерен для единства объекта и субъекта.

Новации феноменологов относительно кантовской эстетики оче- видны. Эстетика не привязывается к чистой целесообразности и в этом смысле она перестает быть формальной, а становится содержательной. На место общего чувства ставится ценность, в результате эстетике придается отчетливый концептуальный характер, который, среди прочего, должен уберечь от психологизма. Именно концептыценности выводят феноменолога за пределы ментальности. Согласно Ингардену литературное произведение (то же самое можно сказать о любом произведении искусства) – это потенциальный предмет, не материальный, не ментальный и не идеальный. Потенциальное бытие литературного произведения актуализируется (конкретизируется) как автором, так и читателями. Эстетический смысл произведения искусства актуализируется рецепиентом, но он не создается им заново. Поэтому «читатель должен доверять произведению, не играя и не хитря с ним», «эстетическое отношение всегда целиком повернуто к общему, а не к конституирующей активности субъекта» [15, с. 53].

А как же обстоят дела с проблемой истины? «Правда писателя в произведении, но правда произведения не в писателе. В чем же она? В самом смысле произведения» [15, с. 55]. «Критик должен принять, что произведение самому себе собственная норма, и поставить вопрос, действительно ли оно выражает свою единичную сущность, в частности, сообщает ли оно то, что хочет сообщить, адекватна ли форма содержанию, реализуется ли имманентность смысла в чувствах, характерных для произведения искусства» [15, с. 57]. Более прав тот, кто глубже постигает смысл произведения искусства. В одних случаях эстетическая истина устанавливается применительно к

699

Часть 2. Специальная философия науки

отдельному произведению искусства. В других в результате сравнения различных произведений искусства, реализующих один и тот же смысл с неодинаковой степенью глубины. Подводя итоги, вспомним намерение Гуссерля превратить философию в строгую науку. Полагаем, что это намерение последователям его учения действительно удалось реализовать, по крайней мере, применительно к эстетике. В научном отношении феноменологическая эстетика сконструирована весьма добротно, в ней отчетливо представлены все главные конституенты науки: концепты (в форме концептов-ценностей), регулятив истины и определенный метод (метод эстетической феноменологической редукции).

Экстатическая эстетика М. Хайдеггера. Статья Хайдеггера «Исток художественного творения» в середине 1930-х годов стала, по свидетельству Х. Гадамера, настоящей философской сенсацией [18, с. 120]. Основатель экстатической философии решительно отказывался от традиционного понятия эстетики. Гадамер характеризовал это словами: «Надо преодолеть понятие самой эстетики» [18, с. 122]. Сказано точно, у Хайдеггера все философское, в том числе и эстетика, переплавляется в экстатический логос. Но нелишне заметить также, что Хайдеггер отнюдь не стремился уравновесить переинтерпретированные им части традиционной философии. Как выясняется, из этих частей ближе всех к фундаментальной онтологии Хайдеггера находится именно эстетика, а не этика или теория познания. Таким образом, преодоление традиционной философии совершается в два этапа: сначала на первый план перемещается эстетика, а затем и она тонет в водах экстатического логоса.

В добавление к рассматриваемой статье Хайдеггер специально разъяснял: «Осмысление того, что есть искусство, целиком, решительно определяется вопросом о бытии» [19, с. 114]. К постижению сути искусства приводит выяснение смысла бытия. Задача состоит в том, чтобы пребывать не где-то вдали от смысла бытия, а поближе к нему, желательно в нем самом. В этой связи Хайдеггер отмечал недостаточность науки, ибо она «не есть изначальное совершение истины, но каждый раз есть разрабатывание уже разверстой области истины» [19, с. 93]. Мы не добьемся решающего сближения с вещами и за счет ощущений. «Вещи к нам куда ближе любых ощущений» [19, с. 60]. Нам необходимо отдать должное вещи как таковой. «Ее

700