Канке В.А. Энциклопедия философии науки

Глава 24. Философия психологии

явно недостаточно используют концептуальные и лингвистические интерпретации.

Англичанин Г. Райл, автор книги «Понятие сознания», так же, как и Витгенштейн, может быть назван логическим бихевиористом. Анализ языка убедил его в необходимости критики мифа Декарта о дуализме души и тела. Все, что традиционно относят к психическому, следует описывать в терминах поведения. Книга Райла инициировала многочисленные дискуссии о психофизической проблеме, соотношении ментального и физического. В 1960–1980-х годах известную популярность приобрела концепция тождества ментального и физического, которую наиболее энергично защищали австралийские философы и психологи Д. Смарт и Д. Амстронг [10, 11].

Постепенно ортодоксально-бихевиористская тенденция сведения ментального к физическому подвергалась все более резкой критике [8, 12]. Неоднократно указывали на очевидность, например, таких ментальных состояний, как боль и страдание. Доступность субъекту его собственных ментальных состояний указывает на их нередуциируемость к физическим явлениям. Указывалось также (Серл и др.), что не придуман еще способ интерпретации в поведен- ческих признаках интенциональности (направленности) сознания. Были предприняты попытки определить природу ментальных состояний с методологических позиций аналитической философии. В этой связи среди американских авторов возобладал так называемый функциональный подход, согласно которому ментальные признаки представляют собой не физико-химические, а функциональные состояния мозга [13, с. 61]. По мнению видного американского философа Х. Патнэма, отожествление психических состояний с функциональными обладает, по крайней мере, тремя достоинствами. Вопервых, оно достаточно для выведения законов психологии; во-вторых, функциональные состояния позволяют объяснить само поведение организмов; в-третьих, устраняются неплодотворные (бессмысленные) вопросы, правомерность которых невозможно обосновать ни теоретически, ни эмпирически [13, с. 67].

Итак, в методологическом отношении бихевиоризм наиболее органично связан с американской философской традицией: прагматизм плюс аналитическая философия. Если бы не эта традиция, бихевиоризм, пожалуй, давно сошел бы с арены влиятельных психоло-

531

Часть 2. Специальная философия науки

гических направлений. В развитии бихевиоризма можно выделить три этапа: классический бихевиоризм, необихевиоризм и постбихевиоризм. Общее для всех этих трех этапов – придание первостепенного значения поведенческим признакам.

Довольно часто проводится параллель между бихевиоризмом и рефлексологией И.П. Павлова и В.М. Бехтерева. В методологическом отношении такая параллель малопродуктивна. Оба русских уче- ных не имеют прямого отношения ни к операционализму, ни тем более к прагматизму и аналитической философии. С сожалением приходится констатировать, что в пору своего расцвета рефлексология не была должным образом осмыслена в методологическом отношении. Как бы то ни было, но в наши дни рефлексология не является ведущим психологическим направлением.

Обратимся теперь к деятельностной философии, которая в психологическом отношении нашла свое пиковое развитие в СССР – прежде всего в трудах С.Л. Рубинштейна [14] и А.Н. Леонтьева [15]. Уже в начале 1920-х годов перед русскими психологами была поставлена задача развития психологии на марксистской основе [1, с. 229]. В те годы у психологов не было возможности опереться на разработки советских философов, которым самим предстояло овладеть потенциалом марксизма. Психологам приходилось действовать на свой собственный страх и риск. В отсутствие философского культа В.И. Ленина, появившегося позднее, психологи обращались непосредственно к идеям К. Маркса. Это уберегало их, по крайней мере, от болезни марксистского верхоглядства.

Известная часть психологов, бесспорно, понимала, что так называемое применение марксизма в психологии не сулит каких-либо существенных успехов. Это ясно хотя бы постольку, поскольку оче- видно, что устоявшиеся науки невозможно продуктивно перестраивать на внешних для нее философских принципах. Впрочем, неуклонно множилось число тех психологов, которые вполне искренне стремились к созданию марксистской психологии. В этой связи были выделены основания марксистского мировоззрения, которые, как предполагалось, действенны для любой науки, в том числе и для психологии:

1) первейшее значение имеет практическое переустройство мира (а отнюдь не его объяснение посредством мыслей);

532

Глава 24. Философия психологии

2)практика человека в качестве его деятельности имеет предметный характер и реализуется в первую очередь посредством общественного труда;

3)общественное бытие определяет общественное сознание лю-

äåé;

4)индивидуальное сознание есть проявление общественного сознания;

5)сознание есть отражение материальной действительности (имеется в виду ленинская теория отражения);

6)язык – действительность сознания.

Мы перечислили шесть положений, которые, за исключением пятого, пожалуй, составляют остов учения К. Маркса. Не все они были задействованы в психологии. Например феномен общественного труда и его связи с сознанием. В марксизме постулируется определенная связь между материальной действительностью и сознанием. Но вот каков характер этой связи – это вопрос. Наиболее последовательный марксизм имеет место тогда, когда сознание «выводится» из природы общественного (по терминологии К. Маркса, абстрактного) труда. Сознание и абстрактный труд имеют не- что общее, а именно идеальное. Идеальное создается в общественном производстве людей, где оно фигурирует в качестве абстрактного труда и стоимости, «перекачивается» в сознание, а оттуда в деятельность. Такова диалектика идеального, по Э.В. Ильенкову [16]. У непредвзятого ума она вызывает явное удивление [17]. Никому, в том числе и Э.В.Ильенкову, не удавалось объяснить сколько-нибудь внятно, что есть идеальное за пределами личности.

Тем не менее Э.В. Ильенков прав больше, чем кто бы то ни было из последователей К. Маркса. Желаете быть марксистом – начинайте с абстрактного труда и именно в нем постулируйте начало сознательного. Возвращаясь непосредственно к психологам, необходимо отметить, что философия типа изощренной диалектики Э.В. Ильенкова им была чуждой. Это, между прочим, означает, что никому из советских психологов так и не суждено было стать правоверным марксистом.

Для психологов, выступавших и выступающих от имени марксизма, всегда была непреодолимой преградой проблема интериозации (от лат. interior – внутренний), перевода внешней для человека

533

Часть 2. Специальная философия науки

предметной деятельности во внутренний, субъективный план. Много правильного и даже бесспорного говорилось о деятельности и сознании. Но как только на повестке дня возникал вопрос о характере взаимосвязи деятельности и сознания, так сразу же наступало оче- видное замешательство. Во всех случаях, когда, отталкиваясь от деятельности, переходят к сознанию (как вполне справедливо отмеча- ет В.П. Зинченко, ссылаясь, в свою очередь, на П.Я. Гальперина), внутреннее остается внутренним, а внешнее – внешним [17, с. 69].

А.Н. Леонтьев как главный энтузиаст деятельностного подхода ориентировался в своих философских работах, по сути, на ленинскую теорию отражения: отражаемое (действительность, созданная человечеством) переходит в отражение, в итоге появляется социальное, отличное от биологического [18, с. 422]. Такая логика мало что разъясняет. Во-первых, отражаемое есть отражаемое, и оно никак не может перейти в отражение, которое мыслится как связь субъекта с отражаемым. Во-вторых, и это, пожалуй, самое главное, если в первичном, т. е. в отображаемом, нет психического, то не ясно, как его можно заполучить «внутри» личности?!

С.Л. Рубинштейн, прошедший школу неокантианца Г. Когена в Марбурге, по сути, нашел точки соприкосновения между неокантианством и марксизмом. «Человек как субъект должен быть введен внутрь, в состав сущего, в состав бытия и соответственно определен круг философских категорий». И еще: «Стоит вопрос не только о че- ловеке во взаимоотношении с миром, но и о мире в соотношении с человеком как объективном отношении» [19, с. 259]. Разумеется, идея единства, сопряженности человека и мира [20] в высшей степени актуальна. Но она достаточно банальна до тех пор, пока не определены природа и механизм единства человека и мира. Из того, что че- ловек вынужден обустраиваться в мире, отнюдь не следует его вторичность по отношению к нему.

Независимо от пути реализации марксистской схемы – от общественного бытия к сознанию или от мира к человеку – она не выводит за пределы натурализма. Вот в чем дело. Если исходить из предметной деятельности человека, то никаким образом невозможно обнаружить, например, мысли и ценности, а ведь они существуют. Деятельность человека, безусловно, входит в предмет психологии. Но

534

Глава 24. Философия психологии

все попытки дать концепту «деятельность» марксистское истолкование так и не привели к успеху.

В 1980–1990-е годы наметилась тенденция к переосмыслению психологии деятельности. В этой связи исследователи все чаще обращаются к культурно-исторической психологии, среди основателей которой видное место занимают отечественные психологи Л.С. Выготский и его ученик А.Р. Лурия [21, с. 128–138]. Следует отдать должное В.С. Выготскому, ибо в весьма дискомфортных условиях идеологического диктата, вынужденный, подобно другим выдающимся советским ученым, реализовывать тактику выживания, он существенным образом трансформировал марксистскую психологическую доктрину. Причем делалось это, на первый взгляд, довольно «невинным» способом: на место предметных артефактов, продуктов конкретного труда, ставились знаковые артефакты, прежде всего слово. Это позволило ему в определенной степени дистанцироваться от перегруженной природно-натуралистическим содержанием сферы труда и сделать акцент на социокультурном мире, в центр которого ставились мышление, речь и общение [22]. В результате открылась перспектива для психологического постижения социального. Как известно, эта проблема является в психологии одной из самых трудных. От имени марксизма написаны тысячи страниц об общественном сознании, общественном труде и социальной деятельности. Но на всех этих страницах лежит печать непроясненности.

Как убедительно показал М. Коул, на культурно-историческую школу возлагаются большие надежды отнюдь не случайно [21]. Он даже называет ее «наукой будущего». Необходимо, однако, иметь в виду одно важнейшее обстоятельство, которое отмечается американским психологом лишь вскользь. Не существует какой-то особой культурно-исторической философии, которая могла бы быть принята в качестве методологического базиса культурно-исторической психологии. Обстоятельный, а не поверхностный анализ культурно-ис- торической психологии предполагает задействование потенциала вполне определенного философского направления, например аналитической философии, герменевтики, феноменологии или постструктурализма. Современные российские авторы, рассуждая о культур- но-исторической психологии, попадают в весьма затруднительное

535

Часть 2. Специальная философия науки

положение. Не ясно, что именно они противопоставляют марксиз- му-ленинизму, от былой приверженности к которому вроде бы и отказываются.

В заключение данного параграфа обратимся к психоанализу. Ниже он станет для нас предметом особого рассмотрения. В данном месте заслуживает быть отмеченным одно важнейшее обстоятельство. На протяжении своего более чем векового существования психоанализ рассматривался с самых различных философских позиций [23]. Начиная с 1950-х годов благодаря прежде всего усилиям Ж. Лакана психоанализ стал предметом приоритетного интереса со стороны французских постструктуралистов. В результате в методологии психоанализа центральное место начинает занимать философия языка.

Для второй половины XX в. характерен повсеместный рост интереса психологов к языковой деятельности людей. Эта тенденция дает о себе знать и в «логическом» бихевиоризме, и в компьютерной модели когнитивизма, и в постструктуралистском (а также герменевтическом) осмыслении психоанализа. В этой связи заслуживают быть отмеченными два момента. Во-первых, языковая деятельность людей безоговорочно признается одним из предметов психологии. Вовторых, главные направления психологии – а это в первую очередь когнитивизм, бихевиоризм и психоанализ – получают в наши дни относительно новое философское истолкование; происходит явный пересмотр ориентиров метапсихологии.

Таким образом, история психологических идей теснейшим образом связана с эволюцией философских представлений. Оценка эволюции философии и психологии позволяет во многом оценить особенности последней и понять их проблемные аспекты. Как раз эти аспекты с метанаучной точки зрения представляют наибольший интерес. Вышеприведенный очерк истории психологии (разумеется, неполный) понадобился нам для того, чтобы подготовить почву для методологического анализа психологии.

24.2. Методологический кризис в психологии

Нет ни одной науки, в которой о кризисе говорили бы столь же часто и много, как в психологии [24, 25]. К этому факту психологи относятся по-разному. Многие полагают, что кризис – это вообще перманентное состояние любой науки, а не только психологии. Есть

536

Глава 24. Философия психологии

и такие психологи (их, пожалуй, большинство), которые вполне определенно настаивают на кризисе именно психологии и ставят ей в пример какую-либо другую науку, чаще всего физику. На наш взгляд, при всей обоснованности обеих упомянутых точек зрения истина находится где-то между ними. По нашему мнению, кризис в психологии действительно существует и по своему смыслу он является методологическим. Нет желаемой ясности в определении метанаучных параметров психологии.

Îкризисе в психологии, пожалуй, наиболее обстоятельно и остро писал в 1927 г. Л.С. Выготский, автор обширного трактата «Исторический смысл психологического кризиса» [26]. Анализ идей Л.С. Выготского нам представляется необходимым по двум причи- нам. Во-первых, их современная актуальность не вызывает сомнений. Нам не удалось обнаружить другую методологическую работу, которая бы по остроте постановки проблем превосходила бы трактат Выготского. Во-вторых, всегда полезно прослеживать логику мыслей выдающихся ученых, к числу которых, бесспорно, принадлежал и Выготский. Выдающихся ученых спасает от поверхностных представлений высокая степень их одаренности.

Характерные черты кризиса в психологии. По Л.С. Выготскому, этих черт достаточно много, перечислим лишь некоторые из них.

Âпсихологии: а) нет единства, оно расшатано борьбой разных направлений; б) нет единства по исходным принципам; в) отсутствует общепризнанная система наук; г) нет точной терминологии (по преимуществу, используются термины из философии, естественных наук и обиходного языка); д) не разработан вопрос об исходной абстракции психологии как науки; е) присутствует засилье эклектики; ж) произошло забвение философии и методологии [26, с. 19, 39, 68, 74, 85, 88 и др.]. Выделив основные черты кризиса в психологии, Л.С. Выготский оказался в исключительно проблемной ситуации. Вопрос состоит в том, как преодолеть кризис?

Îпотребности в общей психологии. Содержание характеристики кризиса в психологии вынуждало Л.С. Выготского к определению связи философии и психологии. Он отлично сознавал – и это следует поставить ему в заслугу – что невозможно непосредственное приложение философии, в том числе диалектического материализма, к психологии. Нужен рычаг, который действительно эффективно со-

537

Часть 2. Специальная философия науки

единил бы философию и науку. «По хорошему выражению, методология есть рычаг, посредством которого философия управляет наукой» [26, с. 108].

Методологию психологии Л.С. Выготский понимал как общую психологию, которой он давал исключительно емкую и плодотворную характеристику. В интерпретации Выготского, «общая наука есть философия специальных дисциплин» [26, с. 27]. Ее недопустимо отождествлять ни с теоретической психологией, ни с частной психологией (т. е. имеющей дело непосредственно с психическими явлениями). Предметом частной науки являются факты действительности, а общей – теории, законы, методы [26, с. 35]. Общая психология – это критическое исследование [26, с. 27], а не констатация каких-либо наиболее общих психологических законов. В своем стремлении достичь не поверхностного, а глубинного соприкосновения философии и психологии Выготский был, безусловно, прав. Защищаемая им позиция в значительной степени избавила его от неоправданного метафизического, голословного декларирования единства философии и психологии. Впрочем, в его позиции есть и слабые места.

Во-первых, следует отметить неудачность термина «общая психология». Создается впечатление, что речь идет не о методологии психологии, а о некоторой особой психологической науке. В психологии очень часто не делают различия между философией психологии и общей психологией, изучающей наиболее общие законы психических явлений, что, разумеется, недопустимо.

Во-вторых, правильно провозгласив тезис о необходимости критики психологических теорий, Л.С. Выготский не реализовал его сколько-нибудь последовательным образом. Он скорее отрицал психоанализ, рефлексологию, гештальт-психологию, чем пытался определить их проблемные аспекты. Л.С. Выготский явно стремился создать новую психологическую теорию, но не как продолжение других теорий, а как противовес им. Такие усилия можно приветствовать, но они не имеют прямого касательства к методологии психологии.

В-третьих, не приемля простого приложения философии к психологии, Выготскому очень часто не удавалось избежать его (см. подраздел «Отношение Л.С. Выготского к марксизму» данного пара-

538

Глава 24. Философия психологии

графа). Судя по его текстам, он правильно ставил программу развития философии психологии, но весьма смутно представлял себе путь ее реализации. С точки зрения методологии научного творчества весьма поучительно рассмотреть случаи постановки Выготским актуальных методологических проблем даже тогда, когда он не был способен их разрешить.

Об исходной клеточке психологии. Л.С. Выготский был неплохо осведомлен относительно новаций марксистской методологии, в ча- стности, ее требования начинать анализ с «клеточки», т. е. с элементарной формы предмета науки. В качестве «клеточки» экономической науки К. Маркс рассматривал стоимость товаров. Находясь под впечатлением от марксистской методологии, Выготский утверждал, что, «кто разгадал бы клеточку психологии – механизм одной реакции, нашел бы ключ ко всей психологии» [26, с. 29]. Обнаружение клеточки психологии позволило бы придать ей ту степень единства, без которого не мыслится преодоление кризиса этой науки. В каком направлении вел поиск Выготский, свидетельствует один из выделенных им абзацев: «Но фундаментальное понятие, так сказать, первичная абстракция, лежащая в основе науки, не только определяет содержание, но и предопределяет характер единства отдельных дисциплин, а через это – способ объяснения фактов, главный объяснительный принцип науки» [26, с. 20]. Найдете первичную абстракцию – придет конец разброду и шатанию в психологии. Обратившись к теории абстракций, Л.С. Выготский был уверен, что находится на правильном пути: «Теперь мы вооружены для решения проблемы всем нужным и можем идти прямо к цели» [26, с. 31]. Увы, насколько нам известно, этот поход не привел к успеху. Как уже неоднократно отмечалось, теория абстракции – это не самый лучший попутчик в научных исследованиях.

О концептах психологии. До сих пор, пожалуй, никем не опровергнуто, что всякая наука использует определенные концепты. В этой связи правомерен вопрос о специфике концептов наук о человеке. Общее правило гласит, что все одаренные психикой организмы обладают интенцией будущего, направленностью на него. Можно сказать, что субъекты ставят перед собой определенные цели, т. е. они телеологичны (от гр. teleos – цель). По сравнению с термином «постановка цели» термин «интенция будущего» менее антропоморфен.

539

Часть 2. Специальная философия науки

Это обстоятельство разумно учитывать при сопоставлении, например, зоопсихологии и психологии человека (личности).

Принятие гипотезы об интенции будущего наводит на мысль о ее теленомичности (от гр. teleos + nomos – закон), т. е. закономерности. Весьма вероятно, что интенция будущего никогда не осуществляется в абсолютно произвольной манере. Это обстоятельство находит свою фиксацию в выражении «постановка цели осуществляется осмысленно». Постижение смысла – в данном случае мы не рассматриваем вопрос о его выработке – в науке предполагает подъем на концептуальный, теоретический уровень. Как назвать концепт, который призван выразить закономерность интенции будущего и, следовательно, всякой постановки цели? Не видно лучшего термина, чем

ценность.

В данном месте, видимо, была бы правомерна обширная статья об этимологии слова ценность в развитых европейских языках. Не обременяя читателя, отметим главное, почерпнутое нами из многих историко-этимологических словарей. Ценное – значит важное для субъекта и, что особенно актуально для философии науки, не подверженное сиюминутным колебаниям и произволу. Ценность – это не просто нечто ценное, а его устойчивый смысл. Ценное, в том числе цель, – событийно и фактуально. Ценность в отличие от просто ценного концептуальна в том смысле, что она позволяет интерпретировать смысл целесообразных, ценностно нагруженных действий субъектов (организмов, обладающих психикой). Научная актуальность концепта ценности состоит в том, что он дает ключ к интерпретации действий субъекта по обеспечению своего будущего. Именно это действие, как нам представляется, и есть та «клеточка» психического, которую искал Л.С. Выготский. Теоретической «клеточкой» психологии является концепт ценности, разумеется, во всей его психологической специфике. Можно показать, что именно концепт ценности обеспечивает научный статус психологии. Отчасти этому посвящен нижеследующий раздел параграфа.

Парадокс естественной науки о неестественных вещах. По мнению Л.С. Выготского, методология эмпирической психологии, согласно которой в психологию внедрялись методы естественных наук, оказалась для нее гибельной [26, с. 80]. Столкнувшись с проблемой естественное – неестественное, Л.С. Выготский несколько растерял-

540