Канке В.А. Энциклопедия философии науки

Глава 24. Философия психологии

с инструментальным, а вторые с практическим (коммуникативным) действием. Психоанализ же выступает как саморефлексия, критика языка. В качестве таковой он имеет преимущество перед всеми науками, ибо его направленность не замутнена никакими побочными обстоятельствами. Психоанализ – это образец критической теории, которая всерьез интересовала франкфуртцев. Ю. Хабермас кардинальнейшим образом отрицает понимание психоанализа в качестве естественнонаучной дисциплины. Психическое не есть что-то пред- метно-динамическое. Но без трудностей не обходится и в его концепции. Как проверить на истинность достигнутые в психоаналити- ческом мероприятии результаты, которые даны, по определению, исключительно в субъективной форме? Возражая Хабермасу и стремясь избежать сведения психотерапии к безумию вдвоем, Х. Томэ и Х. Кэхеле настаивают на представлении, что «верификация изменения может и должна вестись за пределами субъективной ситуации» [33, с. 59], т. е. на практике.

Подведем некоторые итоги. Весьма неубедительно выглядят обе метапсихологические позиции: и зачисление психоанализа в естествознание, и уподобление его мифологии. Остается еще один путь: определение психоанализа как гуманитарной науки. В таком случае надо иметь в виду, во-первых, что всякая гуманитарная наука имеет дело с тремя областями – ментальной, языковой и предметной. Вовторых, следует определиться относительно субординации этих трех областей в плане их сопричастности к тому, что отличает человека от мира природы. Активность исходит от человека. Именно он инициирует свою речь и действия с предметами. Он в состоянии сделать это исключительно благодаря своей ментальности. Следовательно, из трех сфер исконно человеческого – ментальности, языка и предметных действий – решающее значение принадлежит ментальности. В-третьих, необходимо определиться относительно концептуального содержания ментальности; резонно связывать его не с чувствами, а с мыслями, но не с любыми мыслями, а с ценностями. В-четвер- тых, крайне важно правильно расставить акценты относительно соотношения в психоанализе и в других психологических теориях объяснения и понимания, или, выражаясь иначе, семантики и прагматики.

561

Часть 2. Специальная философия науки

Завершая наше изложение, мы полагаем, что нет никаких оснований для отрицания научного статуса психоанализа, равно как и для зачисления его в литературное мифотворчество или же в разряд наук, не без иронии характеризуемых в качестве недоразвитых. Научная критика психоанализа, безусловно, должна иметь место, но ведь она актуальна и для любой науки. Обсуждение научного статуса психоанализа привело нас к ряду, как нам представляется, актуальнейших метапсихологических проблем. Им целесообразно посвятить особый параграф.

24.4. Некоторые актуальные проблемы философии психологии

Определив в качестве главной инстанции психологического ментальность людей, мы рискуем быть обвиненными в так называемом психологизме, против которого всегда очень резко выступали представители феноменологии (Э. Гуссерль), герменевтики бытия (М. Хайдеггер, Х. Гадамер), аналитики (Г. Фреге, Б. Рассел) и многочисленные приверженцы теории деятельности, в том числе бихевиористы и марксистские психологи. Разнообразная критика психологизма сводится, по сути, к следующим четырем аргументам. Психологизм имеет место там, где: 1) богатство мира человека сводится к ментальному; 2) абсолютизируется индивидуально-субъек- тивное; 3) провозглашается торжество релятивного в ущерб концептуальному; 4) утверждается, что ментальное существует, но не удается его зафиксировать. Все четыре аргумента ни в коей мере не ставят под сомнение тезис о центральном положении психического ментального в мире.

Мы, безусловно, имеем в виду, что психическое не сводимо к ментальному. Действительно, оно находит свое продолжение и в сфере языка, и в области предметных действий человека. Ментальное – это всего лишь сердцевина психического, а не само оно во всей его полноте. Ошибка бихевиористов и марксистских психологов состоит не в том, что они вышли за пределы психического, а в подмене центра психического его периферией. Полнота психического не исчерпывается чисто ментальной его составляющей.

562

Глава 24. Философия психологии

Но если ментальное находит свое продолжение в языке и предметном действии, возникает вопрос о характере его, как бы выразился Гегель, инобытия. Какими концептуальными средствами можно выразить связь ментального и материального? Пожалуй, наиболее весом в этом смысле термин «символический». Язык (речь и письмо) и предметные действия человека есть символическое бытие ментального. Мир человеческого предполагает его реализацию в символическом виде. К сожалению, использование термина «символический» сопряжено с известной двусмысленностью. На самом деле он использован без каких-либо содержательных концептуальных разъяснений. В серьезной науке такая манера рассуждений не приветствуется. Желание внести ясность в вопрос о правомерности использования термина «символический» приводит к семиотике. Здесь «символическое» означает закономерное. Но когда язык и предмет- но-действенное определяются как символическое бытие ментального, то имеется в виду не закономерное, а всего лишь знаковое. Язык и предметные действия человека есть знаковое бытие ментальности человека.

В данном месте, пожалуй, уместно отметить характер связи ментального с нейрофизиологическими процессами. Такая связь существует, но не видно термина, который позволял бы четко выразить ее специфику. Зафиксировав различие ментального и нейрофизиологического, разумеется, можно одно из них считать символом другого. Правда, актуальная задача состоит в том, чтобы охарактеризовать рассматриваемую связь максимально содержательно. Что же следует при этом иметь в виду в первую очередь? Надо полагать, теснейшую связь нейрофизиологического и ментального. Человек может мыслить и чувствовать, не выражая ментальные процессы в языке и действии. Но он не в состоянии мыслить и чувствовать без подключе- ния нейрофизиологических механизмов. Желая подчеркнуть теснейшую связь ментального с нейрофизиологическим, обычно говорят, что оно есть функция последнего. В таком случае создается впечатление, что ментальное всецело определяется нейрофизиологическим, но это не так. Имея это в виду, мы предлагаем определять ментальное как функцию мозга, которая состоит в отображении и конструировании внешней для человека реальности.

563

Часть 2. Специальная философия науки

Определение ядра психического как ментального не означает абсолютизацию индивидуально-субъективного постольку, поскольку никоим образом не отрицается интерсубъективное, реализующееся в языке и других формах коммуникации. Упомянутое выше определение не предполагает приоритета единичного, ибо имеется в виду, что ментальное содержит и чувства, и мысли, а вместе с ними и концептуальное, позволяющее истолковать все многообразие единичного.

Что касается тезиса о принципиальной невозможности фиксации ментального, то его правомерность явно сомнительна. Ментальные явления фиксируются косвенным образом, по их проявлениям. Косвенный метод фиксации хорошо известен в науке. Руководствуясь им, физики изучают кварки и проверяют гипотезу о существовании гравитонов. Разумеется, следует иметь в виду, что в психологии косвенный метод обретает спецификацию. Здесь признается существующим все то, что способствует развитию психологии как способа интерпретации психических явлений. Если в указанном отношении обращение к фрейдовскому бессознательному эффективно, то его существование должно признаваться. Что именно существует, решается в процессе многозвенной научной критики. Это правило в полной мере относится и к психоанализу, который пятится под напором когнитивизма, но сохраняет психологическую дееспособность. Итак, определение ядра психологического как ментального не ставится под сомнение критикой психологизма. Кстати, психология ни в малейшей степени не ответственна за психологизм, настаивающий на редуцировании всех явлений к ментальности.

Слитность семантического и прагматического в психологии. В естествознании описывается то, что есть, и на этом основании определяется то, что будет. Здесь настоящее и будущее соединяется плавно, пока не достигнуто будущее, его нет. Будущее в естествознании не описывается, оно предсказывается. Будущее никак не влияет на настоящее и именно поэтому естествознание выдвигает свое требование: описывайте то, что есть. В гуманитарных науках, в частности, в психологии, дело обстоит по-другому.

Как уже отмечалось, гуманитаристика имеет дело с интенцией будущего. Но она не может быть осуществлена без настоящего. В таком случае создается впечатление, что ситуация в гуманитаристике такая же, как и в естествознании: надо описывать настоящее и пред-

564

Глава 24. Философия психологии

сказывать будущее. Такое впечатление не выдерживает критики. Все дело в том, что субъект, находясь в настоящем, непременно «забрасывает» себя в будущее, которое существует для него в качестве цели. Речь идет о воображаемом будущем, которое конструируется субъектом. В процессе своей деятельности воображаемое будущее облекается в предметную форму. В этом смысле для психологического нет настоящего без будущего. Мы не можем сказать, что субъект руководствуется такими-то ценностями исключительно в настоящем. Но что значит руководствоваться (обладать) ценностями? Конструировать в воображении цели и стремиться к их достижению в процессе символизации ментального. Сравним еще раз естествознание и гуманитаристику.

В естествознании господствует семантика (описание), и ее достаточно для научного постижения всех модусов времени – настоящего, будущего и прошлого. В гуманитаристике семантика сливается с прагматикой (проектирование будущего на основе ценностей). С позиций сказанного вся гуманитаристика есть не семантическое, а семантически-прагматическое мероприятие. Впрочем, в гуманитаристике семантический и прагматический аспект не равнозначны. О ценностях-концептах гуманитаристики невозможно сказать чтолибо вразумительное без обращения к будущему. Ценность есть то, что обеспечивает будущее. А это начит, что прагматика господствует над семантикой. Более подробно этот вывод будет нами обоснован в следующих двух разделах данного параграфа.

Психологическое время. В предыдущем разделе мы широко использовали временные термины. Желательно ввести определенные уточнения. О каком времени идет речь? О психологическом? Уже первые психологи заметили, что применительно к психическим явлениям категории пространства и времени должны использоваться с известной осторожностью. Пространственные концепты, видимо, бесполезны при интерпретации природы психических явлений. Но, пожалуй, все психологи единодушны в том, что психические процессы обладают временными характеристиками, т. е. длительностями. По поводу природы психологического времени существует огромный разброс мнений.

Из русскоязычных авторов наиболее интересное исследование психологического времени провели Е.И. Головаха и А.А. Кроник [44].

565

Часть 2. Специальная философия науки

Они отмечают специфику времени психических процессов, характеризуемое ими как «время в восприятии, переживании и сознании человека, которое получило название субъективного, или психологического» [44, с. 8]. Такое определение психологического времени обладает определенными достоинствами, по крайней мере, постольку, поскольку инстанцией психологического времени признается ментальность личности. Но авторы не учитывают, что сфера психи- ческого не исчерпывается ментальным. Они также закрывают себе дорогу к пониманию интерсубъективного психологического времени. Е.И. Головаха и А.А. Кроник излишне прямолинейно связывают определенность психологического времени именно с хронологическим временем. Представим себе, что существует экономическое время. В таком случае возникает вполне резонный вопрос, почему психологическое время рассматривается лишь как отражение хронологического, т. е. физического, а не экономического времени. Те же авторы руководствуются теорией отражения, но психологическое время актуально и вне отношения отражения, в частности, при конструировании человеческой реальности. Головаха и Кроник стремятся определить специфику психологического времени, сопоставляя его с хронологическим временем. На наш взгляд, первоначально специфика психологического времени должна определяться в границах психического. Речь должна идти в первую очередь о самом психологическом времени, и лишь затем о его связи с другими формами времени, в том числе с хронологическим временем. Любое время является количественной мерой определений процессуальности [45]. Специфика психологического времени состоит в том, что его конституенты, т. е. длительности, являются адекватной количественной мерой психических процессов. Отмечая специфику психологического времени, крайне важно определиться относительно единиц его измерения. На этот счет Головаха и Кроник высказываются весьма неточно.

Они полагают, что согласно развиваемому ими «причинно-целе- вому подходу, единицей психологического времени является не интервал физического времени, не событие само по себе, а межсобытийная связь типа «причина – следствие» или «цель – средство» [44, с. 75]. Фактически, эти авторы отмечают лишь то, к какому типу связи событий относится психологическое время. А до характеристики

566

Глава 24. Философия психологии

самой единицы психологического времени дело вообще не доходит. Что касается «причинно-целевого подхода», то он фиксирует лишь событийный ряд, но не концептуальный (ценностный). Цели определяются на основе не причин, а ценностей. На наш взгляд, в концептуальном отношении ценностно-целевой подход намного содержательнее причинно-целевого.

Несмотря на философские недостатки развиваемого ими подхода, Е.И. Головаха и А.А. Кроник нашли интереснейший прием, приближающий их к феномену психологического времени. Они предлагали респондентам оценить удаленность друг от друга событий не в единицах хронологического времени, а в относительных оценках от минус 5 (очень давно) до плюс 5 (очень нескоро) [44, с. 120]. По сути, именно в этих относительных оценках измерялось психологическое время. Наши авторы, однако, не учитывали, что единицы психологического времени имеют определенную размерность. Подобно тому как физическое время измеряется в секундах, психологическое время также может иметь определенную специфическую единицу измерения. Ее было бы разумно назвать именем одного из выдающихся психологов, например С.Л. Рубинштейна, много сделавшего для развития проблемы психологического времени.

Суть проблемы психологического времени и его измерения нам видится в следующем. Устанавливается процессуальный ряд психологических событий, конечным звеном которого выступает поставленная на основе тех или иных ценностей цель. Чтобы найти адекватную количественную меру для каждого звена этого ряда, надо определить, в какой степени оно способствует достижению цели. И вот здесь-то как раз и выясняется, что точкой отсчета психологи- ческого времени выступает не настоящее, а будущее в образе цели. Природно-временной ряд детерминируется настоящим. Гуманитарный временной ряд мотивируется будущим. При ценностно-целевом подходе решающую роль играет ценностная оценка в горизонтах будущего, иначе говоря, прагматика господствует над семантикой.

Психология и этика. Сказанное выше подвело нас к следующему положению. В качестве гуманитарной науки психология имеет ценностное содержание и, следовательно, она не может быть прагмати- чески или этически нейтральной. Это положение часто оспаривается теми, кто руководствуется весьма приблизительными методоло-

567

Часть 2. Специальная философия науки

гическими ориентирами. Показательно в этом отношении осмысление психоанализа.

Когда выяснилось, что психоанализ не совместим с естественнонаучной парадигмой, возникло смятение. Не счесть утверждений, что в психоанализе понятие истины вытесняется социально-прагма- тическими критериями. А потому психоанализ будто бы нельзя счи- тать наукой: его следует отнести к области культуры, к ее мифологической составляющей. На фоне абсолютизации концепции семантической истины прагматическая истина вообще отрицается. Показательно, что это отрицание никогда не сопровождается сколь- ко-нибудь развернутым критическим анализом места и роли концепта прагматической истины в психоанализе.

Как справедливо отмечал Э. Фромм, «теория психоанализа и сделанный ею вклад в науку имеют самое непосредственное отношение к этике» [46, с. 41]. Но даже он, прославившийся своим синтезом психоанализа и этики, в трактовке их соотношения был явно непоследователен. Он полагал, что «развитие гуманистической объективной этики как прикладной науки зависит от развития психологии как теоретической науки» [46, с. 41]. Фромм считал, что этическое нача- ло отсутствует в самой психологии. Этический контекст возникает лишь после того, как психология переводится в сферу практики. На наш взгляд, действительное положение дел является принципиально другим.

Концептами психологии являются ценности, а они, как и психологическая теория в целом, относятся к сфере прагматики. Психология в принципе не может быть прагматически нейтральной вследствие природы ее концептов. Однако отождествлять психологию с этикой все же не следует. Дело в том, что этика как философская дисциплина имеет метанаучный характер. Только в метанауч- ной этике можно установить, насколько значим прагматический потенциал той или иной аксиологической дисциплины. Психолог и психотерапевт не смогут избежать этического аспекта своей деятельности. Правда они могут быть плохими или же, наоборот, хорошими этиками. Когда Э. Фромм подчеркивал якобы прикладной характер этики, он характеризовал метанаучную по свой природе этику в неадекватных существу дела терминах. Лишь благодаря психологии вообще имеет смысл говорить о психологической этике, которая вы-

568

Глава 24. Философия психологии

ступает как осмысление практического потенциала психологии. Что касается терапевтического эффекта, то он существенно зависит от того, каким образом психоаналитик сочетает конкретнонаучный и метанаучный аспекты этики.

Этико-прагматическая направленность психологии впервые была отчетливо представлена в психоанализе. В этом отношении он не только не уступает бихевиористской и когнитивной психологии, но даже имеет перед ними преимущество. И в бихевиоризме, и в когнитивной психологии все еще сильна иллюзия, что для психологии актуален идеал описательной (семантической) науки.

О статусе психологии как науки. Однозначно определить статус психологии весьма затруднительно, но не следует уклоняться от внесения в этот вопрос необходимой степени ясности. Попытки определить психологию как науку о сознании или бессознательном провалились. Это стало ясно благодаря успехам, выпавшим на долю бихевиористов и марксистских философов, которые рассматривали психологию как науку о поведении людей (бихевиоризм) или же их предметных действиях (марксистская философия).

При определении статуса психологии кажется очень привлекательным следующий ход – представить предметные области гуманитарных наук таким образом, чтобы они не пересекались друг с другом: психология изучает психические, экономика экономические, политология политические явления. Но и этот путь не приводит к желаемой цели. Различие экономических и политических явлений достаточно очевидно, трудно перепутать товарно-денежные отношения с властными отношениями. Но психологические явления, пожалуй, входят в известном виде и в экономические, и в политические отношения. Особенно показателен в этой связи маркетинг, который часто называют психологией экономики.

Под давлением вышеописанных фактов, как нам представляется, не остается ничего другого, как считать психологию общенауч- ной гуманитарной дисциплиной. Мы имеем в виду, что ее выводы актуальны для всех гуманитарных наук, и в концептуальном отношении она предшествует им. В первом предложении данной главы мы лишь констатировали, что анализ гуманитарных наук целесообразно начинать с психологии. Теперь же ясно, почему следовало поступить таким образом. Психология предшествует другим гуманитар-

569

Часть 2. Специальная философия науки

ным наукам в качестве их общенаучной основы. Предметом психологии является ментальность и ее символические формы бытия.

О метапсихологии. Х. Томэ и Х. Кэхеле приводят подборку весьма претенциозных суждений ряда известных психологов о метапсихологии [33, с. 51, 53]: «Методология – это не психология» (М. Гилл), «Метапсихология – кому она нужна?» (В. Мейсснер) и т. д. То и дело метапсихология приравнивается к банальности, неясным суждениям и фантазированиям. Томэ и Кэхеле справедливо сетуют на «запальчивое обсуждение» статуса метапсихологии [33, с. 51].

После всего изложенного в данной главе, думается, нет необходимости в специальном оправдании метапсихологии. В любом широком сообществе ученых всегда находятся такие его представители, которые хотели бы уединиться в излюбленной ими нише той или иной конкретной науки. Метапсихология – это рефлексия над психологией. Резкие суждения в адрес метапсихологии являются, на наш взгляд, не столько отрицанием ее необходимости, сколько выражением недовольства по поводу состояния философии психологии. Без воли к методологии философии она, разумеется, не может состояться.

Литература

1.Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История и теория психологии. – Ростов-на/Д., 1996. Т. 1.

2.Марцинковская Т.Д. История психологии. – М., 2001.

3.Гештальт-психология. – Ì., 1998.

4.Дильтей В. Описательная психология. – СПб., 1996.

5.Найссер У. Познание и реальность. – М., 1981.

6.Халл К. Принципы поведения // История зарубежной психологии. Тексты. – М., 1986. – С. 38–59.

7.Скиннер Б. Оперантное поведение // История зарубежной психологии. Тексты. – М., 1986. – С. 60–96.

8.Фодор Дж., Чихара Ч. Операционализм и обыденный язык // Аналитическая философия: становление и развитие. – М., 1998. – С. 234–262.

9.Ryle G. The Concept of Mind. – L., 1949.

10.Smart J.J.C. Philosophy and Scientific Realism. – Routledge, 1963.

11.Армстронг Д.М. Материалистическая теория сознания //Аналити- ческая философия. Избранные тексты. – М., 1993. – С. 121–131.

12.Серл Д. Мозг, сознание и программы // Аналитическая философия: становление и развитие. – М., 1998. – С. 376–400.

570