Канке В.А. Энциклопедия философии науки

Глава 27. Философия технических наук

Ортега-и-Гассет и Ясперс, рассуждая об амбивалентности человека, не делали даже попыток ее концептуально-ценностного осмысления. Феноменолог Гуссерль предостерегал против забвения в технике жизненного мира человека, но он явно преувеличивал кризисность наук. Верно, что техническая оснащенность фашистов позволила им сделать много зла. Но нельзя забывать о том, что остановили их вовсе не голыми руками. Онтолог Хайдеггер видел в технике враждебное человеку бытие, но при этом он демонизировал ее. Неокантианец Кассирер искал формальный принцип там, где жизнь буквально нашпигована кластерами разнотипных ценностей. Розин, правомерно настаивая на институте ценностей, не характеризует сколько-ни- будь основательно их концептуальное содержание. Щедровицкий, толкуя о рефлексии и выработке мыслей, не выделял концептуальный статус последних. К тому же он очень резко отдалял инженерию от науки. В результате размывались концептуальные основания самой СМД-методологии.

К. Митчем ввел различие между инженерной и гуманитарной философией техники [8, c. 11–61]. Все профессиональные философы отнесены им к гуманитарной философии техники. На наш взгляд, проведенное Митчемом различение мало что дает для осмысления феномена техники. Актуальность философии техникологии определяется содержанием, а отнюдь не тем, кто именно, инженер или философ, проводит ее. Позиции философов в том случае, если они не учитывают своеобразия технических наук, всегда слабы. Но от метанаучных изысканий ученых-инженеров, плохо осведомленных относительно философии, также мало проку. Плодотворное содружество философов и инженеров предполагает их действительную вовлеченность в широкий спектр междисциплинарных связей. Показательно в этой связи осмысление феномена техники с экономических позиций. Благодаря идеям К. Маркса, Т. Веблена и Й. Шумпетера в экономической теории начали всесторонне учитывать фактор техники. Позитивный результат этой акции налицо: экономисты перестали воспринимать технику в образе демона. Как раз наоборот, многие из них именно в технике видят истоки будущего процветания.

Êсожалению, экономика – единственная из гуманитарных наук,

âкоторой фактор техники получил должное осмысление. За преде-

681

Часть 2. Специальная философия науки

лами экономики, в том числе в философии, техника все еще считается таинственной и чуждой социальным реалиям. В результате воспроизводится демонизация техники, которая может быть преодолена не иначе как на научно-теоретической основе. Все еще существует нежелательный разрыв между техническими науками и философией техникологии. На наш взгляд, этот разрыв будет преодолен лишь в том случае, если философии техникологии будет придан относительно самостоятельный, метанаучный статус. Для философии техникологии равно неприемлемы как философия техники в ранге метафизической доктрины, так и проводимые учеными-инже- нерами редкие вкрапления философских проблематизаций в техни- ческие науки.

Литература

1.От редакции // Вопросы философии. – 1993. – ¹10. – С. 24–31.

2.Штрекер Э. Философия техники: трудности одной философской дисциплины // Философия техники в ФРГ. – М., 1989. – С. 54–68.

3.К¸ттер Р. К отношению технической и естественнонаучной рациональности // Там же. – С. 334–353.

4.Горохов В.Г. Философия техники // Степин В.С., Горохов В.Г., Розов М.А. Философия науки и техники. – М., 1995. – С. 289–377.

5.Lenk H., Ropohl G. Technik zwischen Koånnen und Sollen // Technik und Ethik. – Stuttgart, 1993. – S. 5–21.

6.Technology and Responsibility. Durbin P.T. (Ed.) – Dordrecht, Boston, LanCaster, Tokyo. – 1987.

7.Technik und Ethik. – Stuttgart, 1993.

8.Митчем К. Что такое философия техники? – М., 1995.

9.Ленк Х. Размышления о современной технике. – М., 1996.

10.Jonas H. Warum die Technik ein Gegenstand fur die Ethik ist: Fuånf Grunde // Technik und Ethik. – Stuttgart, 1993. – S. 81–91.

11.Канке В.А. Этика ответственности. Теория морали будущего. – М.,

2003.

12.VDI-Ausschuβ Grundlagen der Technikbewertung. Richtlinie VDI 3780. Technikbewertung: Begriffe und Grundlagen // Technik und Ethik. – Stuttgart, 1993. – S. 334–363.

13.Kapp E. Grundlinien einer Philosophie der Technik. – Dusseldorf, 1978.

14.Espinas A. Les origines de la technologie. – Paris, 1897.

15.Энгельмейер П. Технический итог XIX века. – СПб, 1898.

16.Энгельмейер П. Философии техники. – М., 1912. Вып. 1–4.

682

Глава 27. Философия технических наук

17.Горохов В.Г. Русский инженер-механик и философ техники Петр Климентьевич Энгельмейер // Вопросы истории естествознания и техники. – 1990. – ¹ 4. – С. 51–60.

18.Dessauer F. Philosophie der Technik: das Problem der Realisierung. 2. Auflage. – Bonn, 1928.

19.Ортега-и-Гассет Х. Размышления о технике // Вопросы философии. – 1993. – ¹ 10. – С. 32–68.

20.Ясперс К. Современная техника // Новая технократическая волна на Западе. – М., 1986. – С. 119–146.

21.Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М., 1991.

22.Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология // Вопросы философии. – 1992. – ¹ 7. – С. 136–176.

23.Блюменберг Х. Жизненный мир с точки зрения феноменологии. – 1993. – ¹ 10. – С. 69–92.

24.Хайдеггер М. Время и бытие. – М., 1993.

25.Хайдеггер М. Семинар в Ле Торе // Вопросы философии. – 1993. –

¹10. – Ñ. 25–151.

26.Cassirer E. Symbol, Technik,Sprache. – Hamburg, 1989.

27.Щедровицкий Г.П. Принципы и общая схема методологической организации системно-структурных исследований и разработок // Системные исследования. Методологические проблемы. 1981. – М., 1982. – С. 193–227.

28.Дискуссия по докладу А.П.Зинченко // Проблемы организации и развития инженерной деятельности. – Обнинск, 1990. – С. 30–35.

29.Розин В.М. Методологические проблемы философии техники // Там же. – С. 10–20.

683

Часть 2. Специальная философия науки

Глава 28. ФИЛОСОФИЯ ИСКУССТВОВЕДЕНИЯ

28.1. Основные проблемы

Древние греки называли словом techne не только технику, но и искусство. Его осмысление связано с еще большими трудностями, чем интерпретация содержания технической деятельности человека. Свою последнюю книгу известный отечественный мыслитель А.В. - Гулыга начал так: «Удивительна судьба науки о красоте: зародившись в древности, она только в XVII в. обрела название, в начале XIX в.

– четкие контуры и понятия, но уже в конце века подверглась нападкам и в нашем столетии (т. е. в XX в. – В.К.) истребила себя уже полностью, только в последние годы, уразумев немыслимость своего самоиспепеления» [1, с. 35].

Речь идет о кризисе в эстетике, который стал притчей во языцех [2] и который чаще всего связывают с потерей четких ориентиров. Наш анализ не пройдет мимо этого. Но приступить к нему незамедлительно не представляется возможным, ибо в первую очередь необходимо определиться со статусом тех теорий, в которых осмысливается феномен искусства. Имеются в виду искусствоведение (музыковедение, литературоведение и т. д.) и эстетика. В соответствии с направленностью нашей книги статус искусствоведения и эстетики должен быть оценен в горизонтах философии. Как ни странно, такая постановка вопроса кажется делом сомнительным и рискованным. Господствующее философское мнение состоит в исключении из философии науки всего, что относится к феномену искусства. Не боясь преувеличений, можно констатировать, что современное искусствознание стало центральной обителью антинаучного синдрома. Болезнь не осознается, и потому с ней никто не борется. Более того, редкие попытки избавления искусствоосмысления от антинаучного синдрома, как правило, воспринимаются в штыки, так как в них видят желание подчинить жизнеутверждающее искусство диктату науки с ее логоцентризмом и жесткой методологией.

В терминологическом отношении эстетику часто называют философской наукой о красоте, прекрасном, возвышенном. Но при этом никак не поясняется содержание самого слова «наука» – все ограничивается чисто словесными декларациями. Как правило, изве-

684

Глава 28. Философия искусствоведения

стная аргументация приводится не тогда, когда эстетика называется наукой, а в случае обоснования ее ненаучного характера. Широко распространенное клише «наука и искусство», закрепляющее противопоставление науки искусству, свидетельствует о том, что это противопоставление воспринимается как норма, а между тем оно является предрассудком. В дальнейших рассуждениях мы исходим из гипотезы, что нет каких-либо оснований для противопоставления науки и искусствоведения и что адекватное постижение содержания последнего, в том числе и его кризисных черт, предполагает не игнорирование, а подключениее потенциала философии науки. Любопытно проследить за тем, как и почему произошло отлучение искусствоведения и эстетики от науки.

Все началось с И. Канта, который утверждал, что «нет и не может быть никакой науки о прекрасном и суждение вкуса принципами не определено. В самом деле, что касается научного в каждом искусстве, направленного на истину в изображении объекта искусства, то оно правда необходимое условие (conditio sine qua non) изящных искусств, но не само искусство. Следовательно, для изящных искусств существует только манера (modus), а не способ обучения (methodus) [3, с. 377]. По Канту, об истине и методе можно говорить применительно к науке, под которой он понимал естествознание, но не в отношении эстетики. Еще одно различие между естествознанием и эстетикой состоит в том, что в первом оперируют понятиями, а

âпоследней – общими чувствами [3, с. 243]. Итак, на стороне естествознания Кант обнаруживал понятия, метод, истину, а на стороне эстетики, соответственно, общие чувства, манеру, производство вещи, вызывающей удовольствие или неудовольствие. Так был осуществлен бракоразводный процесс между наукой и эстетикой. В последующие после Канта века логика его рассуждений по разводу эстетики и науки воспроизводилась многократно, в том числе авторами весьма далекими от кантианства. Вновь и вновь повторялось, что

âэстетике, равно как и в искусствоведении, нет понятий, метода, истины. При этом неизменно упускалось из виду, что отрицание научного статуса эстетики проводится посредством крайне ограни- ченного понимания статуса науки. За громкими заявлениями о недостаточности науки, как правило, стоят либо устаревшие, либо недостаточно проясненные представления о ее природе.

685

Часть 2. Специальная философия науки

Кант считал концептами науки понятия, еще точнее, понятия механики. В концептуальном отношении он был механицистом поневоле – в его времена не владели концептом ценности. Когда же был развит институт концептов-ценностей, открылись ранее не существовавшие возможности для освобождения от концептуального механицизма (физикализма) и для уточнения статуса эстетики. Однако этой возможностью исследователи так и не воспользовались. Дело в том, что ценности не интерпретировались в качестве концептов. Неконцептуальное мышление немногое может сообщить о статусе так называемых гуманитарных наук, в том числе эстетики и искусствоведения. Современная эстетика оценивается в свете аксиологии, т. е. учения о ценностях [1, 4]. Вопрос в том, как понимать сами ценности – концептуально или как-то иначе. Приведем в этой связи цитату из, возможно, лучшей отечественной работы по аксиологии. «Основные вопросы познания «как? что? почему?», предполагают ответы в виде истины, то есть адекватного отражения сущности, при- чин и следствий, закономерностей в сознании. Несомненно, это важные вопросы и важные ответы, достигаемые научным познанием. <...> Но для повседневной жизни людей не менее важны вопросы: «Каково значение этого (предмета, явления, процесса) для меня, для нас, вообще для людей? Какова его ценность (полезность, приятность и т. п.) или антиценность (вредность, неудовольствие и пр.). Тут иная установка сознания – определение не истины, а значения. Истинное сознание и значение, познавательное и ценностное отношение к действительности – далеко не одно и то же, хотя, конечно, эти два типа отношения к действительности тесно связаны, об этом подробнее пойдет речь дальше» [5, с. 8].

В приведенной цитате С.Ф. Анисимов разводит в разные стороны научное познание и повседневную жизнь, познавательное и ценностное отношение, истину и значение, а ценность понимается как чувство (приятность, полезность), а не в качестве концепта. На наш взгляд, ценность – это научный концепт и посредством его в гуманитарных науках отвечают на те самые вопросы, которые С.Ф. Анисимов обособил от ценностей, – как ? что? почему? В качестве концептов ценности не имеют альтернативы, поэтому нет антиценностей. Обителью ценностей являются гуманитарные науки, а отнюдь не повседневная жизнь. Разумеется, она может быть научно осмыслена

686

Глава 28. Философия искусствоведения

лишь посредством ценностей-концептов, которыми каждый владеет в меру своего таланта. Недопустимо противопоставлять истине значимости предметов для людей. Истина – это методологический регулятив, требование, согласно которому должна устанавливаться адекватность теории, в том числе любого ее предложения, предмету. В качестве такого требования истина никак не противостоит значи- мостям предметов. Эти значимости определяются на основе теорий, в том числе гуманитарных, подчиняемых регулятиву истины.

Путаница с соотношением методологического регулятива истины и концепта ценности характерна для многих работ по эстетике. Так, О.А. Кривцун в качестве выдающегося теоретического достижения приводит мысль Дильтея, согласно которой «оперировать понятием истина в сфере гуманитарных наук некорректно, гораздо более адекватным понятием здесь выступает понятие ценности» [6, с. 178]. Но истина вообще не является понятием. Истина и концепты (понятия и ценности) не равнопорядковы. Сопоставлению поддаются естественнонаучные понятия и гуманитарные ценности (те и другие принадлежат миру научных концептов). Правильно утверждать, что в сфере гуманитарных наук следует оперировать не естественнонаучными понятиями, а гуманитарными ценностями. Утверждение: «Оперировать понятием истина в сфере гуманитарных наук некорректно» – глубоко ошибочно, ибо, по сути, это требование неприемлемо для любых, в том числе гуманитарных наук. Если речь идет, как у Кривцуна, о гуманитарных науках, недопустимо отказываться от методологического регулятива истины. В противном случае открывается возможность заполнения гуманитарных дисциплин самыми низкопробными мифологемами.

Исключительная подозрительность многих эстетиков по отношению к институту истины отчасти определяется их вовлеченностью в разноголосицу искусствоведческого знания, из глубин которого естествознание кажется обителью неприкасаемости. Если бы они знали(!), что творится, например, в мире физиков, которые с большим сомнением утверждают существование гравитонов и кварков, зная о невозможности их непосредственной фиксации в эксперименте. После вышеизложенного очевидно, что в философии искусствоведения актуальнейшее значение имеет анализ концептуальных оснований эстетических теорий, особенно институтов ценностей и

687

Часть 2. Специальная философия науки

истины. В этой связи мы не видим иного пути, как обратиться к произведениям выдающихся философов, по большей части компетентных не только в эстетике, но и в искусствоведении (Т. Адорно, Х. Гадамер, Ж. Лиотар и др.).

Обращаясь лишь к избранным эстетикам, мы, разумеется, существенно сужаем рамки проводимого анализа (в нашей книге нельзя поступить по-другому). Безусловно, прослеживая судьбу философии искусствоведения, было бы в высшей степени актуально построить, по крайней мере, два научно-теоретических ряда – искусствоведческий и эстетический. В первом случае читатель встретился бы с такими искусствоведческими направлениями, как классицизм, барокко, романтизм, реализм, символизм, импрессионизм, кубизм, футуризм, дада, экспрессионизм, абстракционизм. Во втором случае в рамках эстетического ряда возможна встреча с философскими направлениями, простирающимися от идеализма Платона и формализма Аристотеля до критицизма Адорно, герменевтики Гадамера, деконструктивизма Дерриды и постмодернизма Лиотара. Сочетание двух науч- но-теоретических рядов, искусствоведческого и эстетического, бесспорно рельефнее всего представляет панораму того, что принято называть искусствоведением [7, 8].

«Говоря упрощенно, – полагает О.А. Кривцун, – эстетический анализ любых художественных форм выступает как макроанализ (изу- чение в большой пространственной и временной перспективе), в то время как специальное искусствоведческое исследование есть преимущественно микроанализ (изучение «под увеличительным стеклом»)» [6, с. 9–10]. На наш взгляд, эстетика выступает прежде всего как проблематизация, сотрясение «очевидностей» искусствоведения. В этой проблематизации приходится различать и мельчайшие детали, и планетарные дали. Следует всегда учитывать, что эстетика как таковая вообще не имеет непосредственного доступа к предметам искусствоведения. Подобно тому как философия физики имеет дело не с физическими явлениями, а с физикой, философия искуствоведения контактирует не с эстетическими явлениями, а с их теорией.

Предметом эстетики является искусствоведение во всех его составляющих. Предметом искусствоведения выступает искусство, мир отношений людей к предметам искусства, созданных ими или же

688

Глава 28. Философия искусствоведения

входящими в состав природы. «Вокруг «проблемы эстетического» накопилось столько мудрствований, – отмечает В.Ф. Петров-Стром- ский, – что она стала казаться даже чем-то таинственным, во всяком случае – одной из самых сложных. Между тем эстетическое есть в принципе, наоборот, нечто наиболее простое и непосредственное (курсив наш. – В.К.). Предельно кратко его можно определить как родовую особенность чувственности человека, состоящую в способности воспринимать любой предмет сознательно, то есть как образ некого смысла, преодолевающего голую целесообразность» [9, с. 155].

Приведенное определение эстетического вряд ли следует признать простым и непосредственным (что, собственно, такое образ, смысл, голая целесообразность?). На наш взгляд, определение эстетического предполагает прямое обращение к искусствоведческим теориям. Принцип теоретической относительности имеет в искусствоведении отнюдь не меньшее значение, чем в физике. Суть дела состоит в том, что специфика эстетического не может быть представлена без теории, без прямого упоминания ее ценностей. По этой причине поиски лаконичных и вместе с тем всеобъемлющих определений эстетического малосодержательны – в конечном счете они всегда заводят в тупик. Значительно продуктивнее в научном отношении было бы, не тратя особых сил на определение эстетического, войти в пространство искусствоведческих и эстетических теорий и постараться в нем освоиться.

28.2. Научная новизна эстетики И. Канта

Термин «эстетика» был введен в обращение в 1750 г. А. Баумгартнером. Древнегреческое aisthetikos обозначает «относящийся к ощущению». Баумгартнер понимал эстетику как науку о совершенстве чувственного познания. Особенность его позиции состояла в стремлении реализовать потенциал эстетической науки исключительно на чувственной основе. В этой связи ему не удалось представить структуру эстетики как науки в достаточно отчетливом виде. Именно поэтому Баумгартнера не награждают пышным титулом основателя эстетики. Первым, кто придал эстетике систематическую форму, был И. Кант. Выше отмечалось, что он отрицал научный характер эсте-

689

Часть 2. Специальная философия науки

тики. Впрочем, нет необходимости абсолютизировать научно-эсте- тический негативизм Канта. Во многих отношениях именно он способствовал решающему конституированию эстетики как науки.

Кант лишь на словах покидал в эстетике сферу науки. Это обстоятельство становится особенно очевидным в случае оценки его приверженности априоризму и единству общего и единичного. Априоризм родственен конституированию научных принципов, а утверждение единства общего и единичного, так или иначе, всегда связано с известной разновидностью концептуальности. Таким образом, сами исходные принципы философствования Канта не позволяли ему уйти от науки слишком далеко. Систему своих эстетических воззрений Кант изложил в «Критике способности суждения». Обобщая идеи своей трилогии – «Критики чистого разума», «Критики способности суждения» и «Критики практического разума», – Кант пришел к выводу, что познание и природы, и искусства, и свободы происходит единообразно в философском отношении [3, с. 199].

Познание природы возможно благодаря рассудку, которому присущ априорный принцип закономерности. Познание искусства осуществляется благодаря способности суждения (т. е. способности мыслить особенное как подчиненное общему), которой принадлежит априорный принцип целесообразности. Познание свободного поведе-

ния людей возможно благодаря практическому разуму, которому присущ априорный принцип конечной цели, задаваемой содержанием категорического императива. И в первом, и во втором, и в третьем случае налицо некоторый законодательствующий принцип и объединение общего с единичным. До сих пор самый ортодоксальный приверженец философии науки не вправе обвинить Канта в научной непоследовательности. Можно посетовать, что Кант, дескать, не выявляет исторического характера исходных априорных принципов. Но в данном случае это все-таки момент вторичный. Главное состоит в самом признании значимости принципов: любая наука начинается с принципов. Кант явно следовал этому правилу.

Последуем за теми, кто попытался бы найти в воззрениях Канта аргументы против признания научного статуса эстетики. Они могли бы указать, что в отличие от философии природы для эстетики характерно не определяющая, а рефлектирующая способность суждения, не объективная, а субъективная целесообразность. Согласно Канту

690