Глава XVIII об уравновешенности как середине между надеждой на будущее и отчаянием

Так как, наконец, вообще всякое страстное желание относится к тому, чего у нас нет, а когда появляется надежда это приобрести, то перед нами как бы возникает желаемое, то надежда, питая наше вожделение, сопровождается каким-то чувством удовольствия; точно так же противоположное надежде чувство отчаяния, способствуя страху, что страстно желаемое не исполнится, сопровождается чувством страдания. Вот почему следует кое-что сказать о той уравновешенности, которую надо соблюдать как вообще в отношении всякого вожделения, на исполнение которого либо есть, либо потеряна всякая надежда, так и в особенности в отношении долголетия или, вернее, всей нашей жизни в целом, прожить которую — это предмет наших пламенных желаний, причем отчаяние в выполнимости этого доставляет нам тяжкие страдания.

Итак, прежде всего надо вообще понять следующее: все, что нас ждет в будущем, и именно все относящиеся к нему вещи,— все это отчасти не принадлежит, отчасти же принадлежит нам. Иначе говоря, мы не должны питать твердой уверенности в том, будто желаемое несомненно наступит, ибо вследствие какой-нибудь случайности дело может обернуться иначе; но мы не должны также предаваться отчаянию, полагая, что желаемое ни в коем случае не исполнится, ибо может случиться, что никаких препятствии к его исполнению не встретится. Таким образом, получается, что мы не лишены какой-то надежды и тем самым некоторого удовольствия; с другой стороны, не совсем обманутые в своих надеждах, мы не испытываем страдания.

Между мудрецом и глупцом существует та разница, что мудрец хотя и питает надежду на будущие [блага], однако от них не зависит и в то же время наслаждается тем, что у него есть (замечая при этом, как велико его достояние и как приятно) : он также с благодарностью вспоминает о прошлых [благах]; жизнь же глупца, как

==357

я указывал раньше, тягостна и тревожна, так как она вся обращена к будущему.

Сколь многих можно видеть людей, которые не помнят о прошлых благах и не наслаждаются настоящими! Они только и делают, что ждут будущих благ, и бывают удручены горем и страхом из-за ненадежности этих последних, жестоко страдая от запоздалого сознания бесплодности своих забот о деньгах, о власти, богатстве или о славе, которые не принесли с собой тех удовольствий, ради приобретения которых ими были предприняты столь многие и тяжкие труды. Я уже не говорю о других, которые по малодушию и находясь в стесненных обстоятельствах отчаиваются во всем. Этого рода люди большей частью бывают злонамеренными, завистливыми, несносными мракобесами, злоречивыми и отвратительными.

Я утверждаю даже, что мудрец хранит благодарную память о прошлых благах, ибо не могу не сожалеть о том, что мы слишком неблагодарны по отношению к прошлому, что не всякое испытанное нами благо мы запечатлеваем в памяти и причисляем к удовольствиям, между тем как нет более верного удовольствия, чем то, которое уже не может быть у нас отнято. Как раз именно текущие блага не могут считаться совершенно надежными: какой-нибудь случай может их погубить Будущие блага сомнительны и ненадежны; самое надежное — это то, что было в прошлом.

К благам же прошлого я причисляю не только блага, которыми нам суждено было обладать, но и удавшийся нам уход от бедствий, которые могли бы с нами приключиться, точно так же как избавление от бедствий, которые с нами действительно приключились, но могли бы быть более длительными; сюда же я отношу воспоминание и размышление об этих [вещах], как и радость по поводу того, что указанные бедствия были нами мужественно перенесены.

Что касается желания продлить свою жизнь до бесконечности, то я уже сказал, что мудрец должен такое желание отбросить, ибо оно явно ведет к отчаянью, которое не может не сопровождаться страданием и печалью. Такое поведение мудреца подсказывается

==358

мыслью, что жизнь, длящаяся бесконечно, не может доставить нам большего удовольствия, чем жизнь, ограниченная во времени, если только мы правильно определили, что следует понимать под удовольствием.

Так как правильное определение границ удовольствия — это не что иное, как представление о том, что величайшее удовольствие есть свобода от страдания или тревоги (мы уже указывали на это выше), то ясно, что удовольствие не может сделаться ни большим, ни меньшим в результате большей длительности времени, точно так же как оно не уменьшается и не становится более слабым от его краткости.

И хотя и кажется, будто ожидаемое продленное удовольствие, или удовольствие долгой жизни, делает удовольствие настоящего более интенсивным, однако так бывает лишь у того, кто при определении границ удовольствия руководится не правильным суждением, а суетной страстью и так настроен, словно тогда, когда его не будет или когда прекратится его жизнь, он будет испытывать страдание от отсутствия того удовольствия, которое он испытывал бы, если бы продолжал жить. Поэтому надо, как я советовал раньше, принимать во внимание, что так как смерть не причиняет нам никаких страданий, то лучше всего наслаждаться [отпущенной] нам жизнью смертных, не примысливая к ней никакого неопределенного времени и отбросив стремление к бессмертию.

Вот почему, так как природа предписывает ограничивать телесные удовольствия, а желание бессмертия эти границы стирает, необходимо, чтобы на помощь явился ум, или разум, который, учитывая, как подобает, эти границы и изгоняя желание вечной жизни, сделал бы жизнь во всех отношениях совершенной и привел бы нас к тому, что мы, довольные этой жизнью, не чувствовали бы никакой потребности в ее вечности.

Мало того, мы как раз тогда не будем обмануты в наших удовольствиях, когда участь смертных заставит нас уйти из жизни, поскольку при указанных выше условиях мы достигнем, конечно, прекрасного и к тому же радостного завершения наилучшего образа жизни и будем уходить из нее как насытившиеся ее гости и как

==359

люди, выполнившие те обязанности, для выполнения которых мы ее обрели.