Глава XVI о скромности, противоположной честолюбию

Что касается скромности, то можно удовольствоваться тем, что было сказано по этому вопросу выше, где я показал, что мудрецу несвойственно стремиться к высоким должностям или почестям в государстве и что он, наоборот, предпочитает пребывать в безвестности. Вот почему я подчеркну лишь то, что советую каждому из моих друзей, а именно: живи в тени или уединенно (однако с оговоркой: если тебя не призовет государство), ибо, как это показывает уже самый опыт, хорошо живет тот, кто сумел уйти в тень¹⁵⁷.

Нам весьма часто, без сомнения, приходится наблюдать, как люди, достигшие высокого положения, ниспровергаются завистью, точно ударом молнии, и лишь после этого, но уже слишком поздно начинают понимать, что значительно лучше пользоваться покоем, чем в поте лица своего пробираться по узкой дорожке честолюбия, стремясь к власти, и достигнуть той вершины, на которой лишь можно бояться сильного и стремительного падения. Мало того, те, кто, по понятиям толпы, окружен блеском славы и почестей, на самом деле оказываются несчастнейшими людьми, сердце которых раздирают тягостные и мучительные заботы. И не думай, конечно, что эти люди свободны от страха, ибо не может быть, чтобы люди, которые, как кажется, внушают страх, сами с своей стороны не боялись бы многих.

И хотя ты видишь, что эти люди рассылают во все концы мира суда, командуют легионами, что они всегда окружены большой свитой, все же не думай, что они живут безмятежно или что им доступно какое-нибудь чистое удовольствие: ведь все это кажущееся могущество лишь шутка, забава и сон, поскольку ни страх, ни теснящиеся в груди заботы не страшатся бряцанья оружия, не отступают перед сверкающим блеском злата

==351

и пурпура, но смело живут рядом с царями и сильными мира и, подобно мифическому коршуну поэтов, выклевывают им самое сердце.

Мало того, не думай также, что слава, высокое положение и сокровища царской власти полезны чем-нибудь нашему телу, ибо, как в этом легко убедиться, лихорадка не проходит скорее, когда ты трясешься от нее под ткаными узорами и под багряным покровом, чем тогда, когда ты лежишь под простым одеялом. Вот почему нас нисколько не огорчает отсутствие пурпурного покрова, затканного золотом и драгоценными камнями, если только у нас есть простая одежда, способная защитить тело от холода. Поверь мне, если ты, довольствующийся ложем из тряпок и соломы, учишь, что суетны смертные, не понимающие, как мало требуется для того, чтобы жизнь стала счастливой, и жадно, восторженно устремляющиеся к тому, что им кажется великолепием, речь твоя, произнесенная на низком ложе из лохмотьев, покажется прекраснее. Ведь о суетности и великолепии будет не только говориться, но каждый будет иметь возможность ее оценить.

В самом деле, хотя, с другой стороны, дом [мудреца] не блестит серебром, не сверкает золотом, не оглашается звуками кифары, хотя в нем нет золотых статуй юношей, поддерживающих светильники, освещающие вечерние трапезы, все же не менее приятно укреплять тело, растянувшись на мягкой траве, поблизости от ручья или под ветвями высокого дерева, и особенно это приятно весенней порой, когда молодая трава усеяна цветами и птицы услаждают слух своим пением, когда веет зефир ¹⁵⁸и вся природа радостно улыбается.

Вот почему если кто-нибудь может так жить в полях пли в своих маленьких садах, то нужно ли ему добиваться почестей вместо того, чтобы жить скромной жизнью? Ведь помимо всего добиваться славы, похваляясь своей добродетелью, ученостью, красноречием, своим происхождением, богатством, челядью, платьем, своей красотой, своими успехами и подобными же вещами,— это дело смешного тщеславия. Во всех этих вещах скромность требует лишь одного, а именно чтобы по неотесанности и безвкусице не допустить ничего про-

==352

тивяого приличиям. Разумеется — я уже выше об этом сказал — одинаково пошло и вульгарно как кичиться вышеуказанными преимуществами, так и падать духом по поводу их утраты или отсутствия.

Вот почему если мудрец будет случайно обладать несколькими статуями или портретами предков или других людей, то он не станет выставлять их напоказ ради вящей славы, и, хотя он не станет также небрежно с ними обращаться, все же он их поместит и будет хранить скорее в галереях, чем где-либо в другом месте.

Точно так же мудрец не станет слишком заботиться о своих похоронах и не потребует для них никакой пышности. Единственной его заботой будет то, что может быть полезно и приятно потомству, ибо он поймет, что ему самому, или мертвому его телу, совершенно безразлично, в каком состоянии оно будет находиться, и что упорствовать в тщеславии за порогом смерти бессмысленно; так же нелеп предлог, который некоторые, как я уже раньше указывал, выставляют в качестве причины, по которой они не хотят быть после смерти разорванными зверями. Ибо если это зло, то почему не зло быть сожженным огнем, задыхаться, лежа в меду ^158а, или коченеть под мрамором, чувствуя на себе постоянную тяжесть земли?