Глава XII об умеренности вообще

Переходим теперь к рассмотрению умеренности, первого, как уже было сказано, члена достоинства, заключающего в себе, как очевидно, главное основание честности и приличия. Поскольку функция умеренности — это подавление вожделения духа, а функция мужества — это поднятие духа, угнетенного страхом, и поскольку опуститься до малодушия считается менее недостойным, чем кичиться вожделением, то сопротивление вожделению — это значительно более достойное дело, чем борьба со страхом.

В отношении умеренности следует также заметить с самого начала, что эта добродетель желанна не сама по себе, а ради того удовольствия, которое она порождает, т. е. ради мира и гармонии, которые она вносит в наши души, как бы смягчая их и успокаивая. Так как задача умеренности — обуздывать страсти и она требует, чтобы при выборе или отказе от чего-нибудь мы следовали указаниям разума, то недостаточно иметь

==337

лишь суждение о том, что надлежит и чего не надлежит делать, а необходимо твердо этому суждению следовать.

Однако очень многие люди, которых так покоряет и размягчает возможность близкого удовольствия, что они становятся неспособными соблюдать и выполнять то, что они сами решили, отдаются всецело во власть своих прихотей, не считаясь с тем, к каким последствиям это приведет. Поэтому за незначительное и не вызванное необходимостью удовольствие, которое они могли бы доставить себе иным путем и без которого они вообще без всякого ущерба могли бы обойтись, они расплачиваются то серьезными болезнями, то убытками, то позором, а часто даже наказанием по закону и судебному приговору.

Люди же, желающие наслаждаться удовольствиями, не влекущими за собой в будущем никаких страданий, и твердо соблюдающие свое решение не проявлять слабости и не набрасываться на удовольствие, когда они понимают, что этого делать нельзя,— такие люди получают наивысшее удовольствие, отказываясь от меньшего. Эти же люди часто мужественно переносят страдание, чтобы в противном случае его не усугубить.

Из сказанного, конечно, ясно, что к умеренности следует стремиться не потому, что она побуждает избегать некоторых удовольствий, а потому, что воздержание от этих удовольствий предотвращает страдания, что влечет за собой еще большие удовольствия. Но это и есть то, что мы называем достоинством и приличием. Отсюда ясно, что одни и те же люди могут быть поклонниками как удовольствия, так и пристойности и даже, развивая в себе и соблюдая все добродетели, больше всех давать очевидные примеры того, насколько жестокость всем ненавистна, а порядочность и мягкая сдержанность пользуется общей любовью; на их примере видно также что то, чего злые больше всего желают и к чему они больше всего вожделеют, само собой достается добрым.

Далее, так как из страстей, в отношении которых применимо понятие умеренности, одни естественны, другие же — суетны, а из естественных одни необходимы, другие же — наоборот (я уж не буду касаться

==338

того, что из необходимых [страстей] одни жизненно необходимы, как желание есть и пить, представляющее собой вместе с тем стремление к динамическому удовольствию, другие же необходимы для самого счастья, как [жажда] свободы от страданий и безмятежности, т. е. удовольствия статического), то мы в нашей натурфилософии имеем полное основание различать три рода страстей. Собственно, мы так и сказали, что одни вожделения естественны и необходимы, другие естественны, но не необходимы, третьи же и не естественны и не необходимы, но суетны либо порождены суетным мнением.

И так как мы называли естественными и необходимыми страстями те, которые в случае их неудовлетворения порождают телесные страдания, то ясно, что страсти, отсутствие удовлетворения которых не приносит ни вреда, ни страдания и которые одновременно связаны с сильным напряжением, не необходимы, но представляют собой порождение суетного мнения. И хотя такие страсти имеют некоторую естественную основу, однако своей преувеличенностью они обязаны не природе, а суетности мнений, которые делают людей хуже зверей, не подверженных такого рода гипертрофии [страстей]. Мало того, что этого рода страсти не только не необходимы, но даже неестественны, видно из того, что они по существу своему ненасытны и их трудно или даже совсем невозможно удовлетворить, почему весьма часто они по праву считаются причинами какого-нибудь несчастья.

Для рассмотрения же некоторых главных видов умеренности, противоположных соответствующим главным страстям, можно взять: умеренность в более узком смысле слова, противоположную чревоугодию, т. е. чрезмерной страсти к еде и питью; воздержанность, противоположную сладострастию, т. е. необузданному половому влечению; кротость, противоположную гневливости или мстительности; скромность, противоположную честолюбию, или страсти к почестям; умение себя ограничивать, противоположное жадности, или страсти к богатству; и, наконец, в силу родства между страстью и надеждой, уравновешенность, которая есть нечто среднее между надеждой и отчаянием.

==339