Глава I о счастье, или о высшем благе, поскольку оно доступно человеку

Рассмотрению вопроса о счастье я предпосылаю следующие замечания. Счастье прежде всего называют конечной целью, т. е. величайшим, конечным и высшим

==304

благом. Благом называется вообще все то, что возбуждает к себе влечение, причем некоторые из благ желательны сами по себе, иные же нужны для достижения благ другого рода; счастье же — это такое благо, которому должны быть подчинены все другие блага, в то время как оно само себе довлеет.

Хотя счастье и блаженство, или блаженная жизнь,— это одно и то же, мы тем не менее иногда в силу родственности выражений говорим о цели блаженной жизни, поскольку мы считаем [понятия] «цель блаженной жизни» и «блаженная жизнь» тождественными, а не потому, что мы хотели бы этим сказать, будто существует более высокая цель, которой блаженная жизнь считалась бы подчиненной.

Таковы наши вводные замечания. С самого начала следует различать два рода счастья: одно — высшее, которое нельзя ни усилить, ни умалить, другое же — подчиненное, которое допускает большую или меньшую степень удовольствия.

Первое воспринимается как некое состояние, лучше, приятнее и желательнее которого нельзя придумать: в этом состоянии не нужно опасаться никакого зла и нет такого блага, которого бы ты не имел; в нем все желательное возможно, оно прочно и не может никогда прекратиться.

Второй же вид счастья мы понимаем как состояние, в котором [человеку] хорошо, насколько это только возможно, или в котором количество необходимых благ наивысшее, зла же как можно меньше; в этом состоянии [человеку] дано провести долгую, приятную и спокойную жизнь, по крайней мере постольку, поскольку это позволяют условия местности, общественной среды, образа жизни, телесная конституция, возраст и другие подобные обстоятельства.

В самом деле, я недаром провожу это различие и даю такое определение, ибо, хотя как будто и очевидно, что первый вид счастья следует считать свойственным исключительно богу, тем не менее нет недостатка в людях, которые, ставя слишком высоко себя и свою мудрость, смеют на него надеяться и даже претендовать. Эти люди считают себя равными богам, и с их стороны

20

==305

уже очень скромно, если они считают себя ниже одного лишь Юпитера.

Однако эти люди, по-видимому, совершенно забывают о том, что они смертны и немощны, ибо все сознающие это легко могут знать, что людям, кроме второго рода счастья, недоступно никакое иное. Мудрость оказывает тебе большое благодеяние уже тогда, когда — в то время как все люди до известной степени несчастны — ставит тебя в такое положение, в котором ты несчастен меньше других, или если, невзирая на разнообразные степени несчастья, которым ты подвержен от рождения, она ставит тебя в такое положение, в котором ты несчастен меньше всего. Ибо быть счастливым — это и есть быть свободным от тех бедствий, которые могут тебя согнуть, и между тем наслаждаться благами, выше которых в условиях, в каких ты находишься, не бывает.

Вот причина, по которой я полагаю, что мудрец, даже лишившись зрения и слуха, будет все же наслаждаться блаженной жизнью, ибо он сохранит для себя и в этом положении возможно наибольшее количество благ π будет свободен если не от телесных, то от душевных недугов, которые, если бы он не был мудр, могли бы его мучить.

Мало того, я заявляю, что, даже подвергнутый ужасной пытке, мудрец останется счастливым. Но конечно, он будет наслаждаться не божественным счастьем, а лишь человеческим, которое всегда есть удел мудреца в той степени, какая только возможна при данных условиях.

Конечно, мудрец при пытках испытывает мучения, иногда даже от них он стонет и плачет, но при всем том, если необходимо их терпеть, он не усугубляет (своих мук) и не делает их более жестокими своим нетерпением и отчаянием. Более того, сохраняя по возможности присутствие духа, он их смягчает и в какой-то мере облегчает; и, таким образом, он более счастлив, чем если бы он дал себя сломить этим мукам, как это бывает с теми, кто, будучи подвергнуты подобным же пыткам, не переносят их с таким же мужеством и присутствием духа и не обладают равной степенью муд-

==306

рости (ведущей к честной жизни и обеспечивающей чистую совесть), с помощью которой они могли бы пустить в ход соответствующие средства.

Вот почему никто не имеет основания издеваться над нашими рассуждениями и говорить, что для нас, мол, все равно, что бык фаларида ¹³⁰, что розы, и, мол, по нашему мнению, мудрец, сгорая внутри этого пресловутого быка, будет восклицать: «Как приятно! Меня это совсем не трогает! Мне это безразлично!» Ведь есть вещи, которые мудрец, несомненно, предпочел бы, например телесный отдых, свободный от всяких недомоганий, и отдых для души, радостно созерцающей свои блага. И есть вещи, которых мудрец не желал бы себе, но которые он, раз уж они случились, терпеливо переносит, даже принимает с некоторой признательностью и одобрением, поскольку они дают ему повод радоваться своей душевной стойкости и сказать: «Я сгораю, но не побежден»¹³¹.

Почему же это нежелательно — не то, что меня сжигает огонь, а то, что я остаюсь при этом непобежденным?!

Таков наш взгляд на этот счет: и мудрец страдает от болезней, либо тиран может подвергнуть его пытке без всякой вины с его стороны, но в обоих случаях он переносит это с достоинством. К сказанному я хочу лишь добавить, что не всегда и не для всех наступают такие времена, когда нельзя было бы жить значительно легче и счастливее.

глава и