Удовольствие, без которого не существует понятия счастья, есть благо по самой своей природе

Далее, так как приятно, или радостно, жить без страданий, но также приятно, или радостно, пользоваться неизменно возобновляющимися благами, то ясно, что нельзя мыслить счастье без того и другого или по крайней мере без одного из этих двух [аффектов], т. е. приятности, или удовольствия (понятия «удовольствие», «приятность», «привлекательность» и т. д., по моему мнению, все выражают одно и то же). Однако мы ви-

==307

дим, что некоторые философы ¹³²с великой торжественностью выступают против удовольствия, утверждая, будто оно по самой своей природе — зло и потому враждебно как мудрости, так и счастью.

Вот почему, прежде чем исследовать вопрос о том, заключается ли в самом деле счастье в удовольствии, мы должны заявить, что удовольствие по своей природе — это благо, а страдание, противоположное ему по своей природе,— это зло.

В самом деле, так как благо — это то, что полезно, приятно и поэтому мило и пробуждает влечение, между тем как зло — это то, что вредно, неприятно и потому возбуждает к себе ненависть и отвращение, то нельзя назвать ничего, что ласкало бы, радовало бы, ценилось бы и служило бы предметом стремления больше, чем удовольствие; с другой стороны, нет ничего, что больше бы приносило вреда, не нравилось бы, отталкивало и вызывало отвращение, чем зло. Таким образом, очевидно, что удовольствие есть не только благо, но и смысл блага, поскольку оно есть то, в силу чего что-нибудь становится благом, либо чем-то желательным, точно так же как страдание есть не только зло, но и самый смысл зла, поскольку оно есть то, в силу чего что-нибудь становится злом и тем, чего избегают.

Ибо если мы иногда и избегаем удовольствия, то мы избегаем при этом не удовольствия, как такового, а того страдания, которое может быть с ним случайно связано; точно так же если мы иногда стремимся к страданию, то цель наших стремлений в этом случае — не страдание, как таковое, а то удовольствие, которое может быть с ним связано.

Или, выражаясь несколько яснее, я должен сказать, что никто не отвергает, не презирает и не избегает удовольствия, как такового, по той причине, что оно — удовольствие, но лишь в силу того, что для людей, не знающих меры в погоне за удовольствиями ¹³³, это чревато большими страданиями. Точно так же никто не любит, не преследует, не гонится за страданием на том основании, что оно — страдание, а лишь в силу того, что иногда наступают времена, когда труд и страдание ведут к высокому удовольствию.

==308

Остановимся на немногих примерах. Кто из нас занимается какими-нибудь тяжелыми телесными упражнениями, не имея в виду результата, к которому эти упражнения должны привести? И мог ли бы кто-нибудь по праву упрекнуть человека, желающего получить удовольствие, не влекущее за собой вреда? Или того, кто желает избегнуть страдания, не порождающего никакого удовольствия? С другой стороны, мы обвиняем и по праву считаем весьма достойными презрения тех людей, которые так обольщены и испорчены соблазнами минутных удовольствий, что, ослепленные своим вожделением, не предвидят тех страданий и мук, которые их ожидают. Такая же вина лежит на тех, кто изменяет своему долгу из-за душевной дряблости, т. е. из отвращения к труду и страданиям.

Различать эти случаи, конечно, просто и не представляет затруднений. Ибо в условиях свободы, когда нам предоставлена неограниченная возможность выбора и когда ничто не мешает нам делать то, что нам более всего нравится, следует ловить всякое удовольствие и отвергать всякое страдание. Однако часто при некоторых обстоятельствах случается, что и удовольствия должны быть отвергнуты и не надо уклоняться от страданий.

Итак, хотя мы полагаем, что всякое удовольствие — это какое-то благо, а всякое страдание — какое-то зло, мы, однако, не утверждаем, что всегда следует стремиться к первому и избегать второго, но говорим лишь, что в том и другом следует знать меру с точки зрения как качества, так и количества. Ведь хорошо брать на себя некоторые страдания, благодаря которым мы можем достигнуть более обильных благ, и полезно воздержаться от некоторых удовольствий, которые повлекли бы за собой более сильные страдания.

Вот чем объясняется, что, устанавливая критерии, мы почерпнули отсюда, как из своего рода источника различные каноны относительно аффекта, или страсти, с полным правом сделав именно удовольствие и неудовольствие, или страдание, критерием выбора или отказа от чего-либо. Ибо все эти вопросы следует решать на основании соразмерности и отбора полезного и вредного,

==309

поскольку благо иногда служит нам во вред и, наоборот, зло иногда оказывается для нас благом.

На основании сказанного я подчеркиваю, что никакое удовольствие не может само по себе быть злом, но есть вещи, доставляющие некоторые удовольствия и влекущие за собой иногда страдания, намного превышающие эти первые. Поэтому я добавляю: если бы всякое удовольствие настолько могло быть замкнутым в самом себе, что не содержало бы в себе и не оставляло бы после себя никакого страдания, то уже в силу одной этой замкнутости его следовало бы считать таким же совершенным и абсолютным, как самые совершенные произведения природы, тем более что одно удовольствие ничем не отличалось бы от другого и все они были бы одинаково желанными.

Более того, если бы все, что порождает удовольствие у невоздержанных людей, освобождало их от страха перед небесными явлениями, смертью и страданиями и, сверх того, могло бы показать им границы желаний, то здесь нечего было бы порицать, потому что эти люди были бы пресыщены всевозможными удовольствиями и не знали бы ни страдания, ни печали, т. е. зла.