Глава IV удовольствие, в котором состоит счастье, есть телесное здоровье и невозмутимость ума

Существуют, согласно указанному несколько выше, два рода удовольствий, из которых одни можно рассматривать как статические, или заключающиеся в покое, так что они представляют собой не что иное, как примиренность, успокоенность и полную освобожденность от беспокойства и страдания; другие же состоят как бы в движении, а именно в приятном движении, сопровождающемся радостью, весельем и всевозможными приятными чувствами, как бы чем-то сладостным и щекочущим: нечто подобное бывает, например, с человеком, когда, испытывая голод и жажду, он ест и пьет. Но здесь может быть задан вопрос: в чем же состоит счастье? В обоих ли видах удовольствия или в одном из них, и если в одном, то в каком именно?

На этот вопрос я отвечаю: удовольствие, в котором состоит счастье, или цель блаженной жизни, есть удовольствие первого рода, т. е. непреходящее статическое удовольствие, которое поэтому есть не что иное, как телесное здоровье и невозмутимость ума.

Вот почему и тогда, когда мы вообще говорим, что удовольствие — это цель блаженной жизни, мы на са-

==313

мом деле далеки от того, чтобы подразумевать под этим удовольствия гуляк или других людей, утопающих в роскоши, смысл которых в самом движении или в непосредственном переживании наслаждения, выражающемся, конечно, в приятном и сладостном чувственном раздражении. Так толкуют наше мнение некоторые незнакомые или несогласные с нашими взглядами люди¹³⁵, либо так или иначе враждебно против нас настроенные. Мы же — подчеркиваю это еще раз — подразумеваем здесь лишь то удовольствие, которое состоит в отсутствии телесных страданий и невозмутимости духовного мира.

Ибо ни постоянные пиршества и попойки, ни даже любовные утехи с мальчиками и женщинами, ни изысканные рыбные блюда или какие бы то ни было другие лакомства роскошного стола не порождают приятной жизни; а порождает ее разум в сочетании с умеренностью и ясностью духа, разум, исследующий причины, по которым что-либо должно быть избрано или отвергнуто, и рассеивающий предубеждения, порождающие величайшую смуту в умах.

Чтобы понять, однако, почему лишь этот род удовольствия может быть целью, следует заметить, что природа непосредственно, как к своей цели, стремится только к статическому удовольствию, основанному на отсутствии страданий или неприятностей. Ибо динамическое удовольствие представляет собой не цель природы, но лишь как бы средство для достижения прочного статического удовольствия и должно служить своего рода приправой к действиям, необходимым для уничтожения страданий или неприятного состояния. Например, так как голод и жажда представляют собой неприятное состояние и беспокоят живое существо, то непосредственная цель природы — привести живое существо в такое состояние, при котором оно было бы свободно от этой неприятности; но поскольку это может быть достигнуто лишь в процессе еды и питья, то природа придала самому этому процессу приятность, чтобы живое существо охотнее приступало к еде и питью.

И хотя обычно неправильно действующие, а именно неразумно и неумеренно увлеченные, люди делают в

==314

определенном смысле своей целью удовольствие, состоящее и в движении, однако призванная на помощь мудрость устанавливает порядок и соразмерность удовольствий и учит нас, что целью блаженной жизни должна считаться, как мы уже сказали выше, та цель, которая соответствует природе. В самом деле, руководимые самой природой, мы все наши действия направляем на то, чтобы избавиться от телесных страданий и смятения духа. И там, где эта цель достигнута, утихает любая душевная буря, и для нас уже нет ничего большего, что мы стали бы высматривать, как бы чего-то ища, и что сделало бы более совершенным наше телесное и духовное благо. Ведь мы тогда лишь чувствуем потребность в удовольствии, когда его отсутствие причиняет нам страдание; когда же мы не страдаем, мы не чувствуем никакой потребности в удовольствии ¹³⁶.

Отсюда вытекает, что величайший предел удовольствия, или высшее удовольствие,— это избавление от страдания, или то состояние, которое наступает после такого избавления. Ибо везде, где есть место удовольствию, там, до тех пор пока оно продолжается, нет места ни страданию, ни боли, ни тому и другому вместе. Отсюда также следует, что, достигнув своего предела в избавлении от страдания, высшее удовольствие может, конечно, видоизменяться и внутренне разнообразиться, но оно не может ни умножаться, ни усиливаться. Ведь до тех пор, пока природа не устранила окончательно всякое страдание, она допускает возрастание удовольствия; когда же всякое страдание устранено, природа не терпит дальнейшего развития удовольствия в сторону усиления, допуская лишь некоторые незначительные и мало необходимые видоизменения, которые не способствуют нашему избавлению от страданий.

Мало того, отсюда вытекает, что не правы те ретивые насмешники ¹³⁷, которые усматривают нашу ошибку в том, что мы якобы не считаем упомянутое выше состояние свободы от всяких страданий чем-то средним между страданием и удовольствием, а напротив, так смешиваем это состояние с другим членом градации, что считаем его состоянием не только удовольствия, но даже высшего удовольствия. Ведь, будучи свободны от

==315

страдания, мы радуемся этой свободе и безболезненному состоянию, а все, что доставляет нам радость, есть удовольствие, так же как все, что нас угнетает, есть страдание: отсюда следует, что отсутствие всякого страдания по праву называется удовольствием. В самом деле, подобно тому как по утолении голода и жажды само устранение мучительного состояния влечет за собой чувство удовольствия, так и во всех других случаях чувство удовольствия неразрывно связано с устранением страдания.

Вышеизложенное объясняет нам также различие — вопреки мнению тех, кто его отрицает,— в силу которого упомянутое среднее состояние называется скорее удовольствием, чем страданием. Ведь когда исчезает удовольствие, тягостное состояние наступает .не сразу, если только место удовольствия не заступило случайно страдание; по прекращении же страдания, напротив, мы испытываем радость даже в том случае, когда удовольствие, вызываемое чувственным возбуждением, не наступило. Отсюда можно также понять, сколь велико удовольствие не испытывать страданий. Если же кто-нибудь этого не понимает, пусть спросит тех, кто страдает мучительными болезнями.

Что же касается тех, кто высмеивает нас, говоря, что удовольствие, как мы его понимаем,— это некий род сонного состояния, а также тех, кто упрекает нас в косности, то, говоря так, они не принимают во внимание, что указанный нами род удовольствия — это не просто оцепенение, а скорее такое состояние, при котором все жизненные отправления совершаются спокойно и одновременно с приятностью. Ибо мы, конечно, не хотим, чтобы жизнь мудреца была похожа на бурный, стремительный поток, но из этого не следует, что мы желали бы, чтобы она была похожа на стоячую, мертвую воду. Мы скорее желаем, чтобы эта жизнь была похожа на воды реки, ровно и плавно текущие. Вот почему я утверждаю, что удовольствие мудреца есть не что-то косное, но такое удовольствие, которое разум сделал для себя прочным.

Однако перестанем заниматься возражениями наших противников и, вернувшись к нашей основной

==316

теме, постараемся развить ее дальше. У нас существуют два блага, из которых складывается упомянутое высшее блаженство, а именно безмятежность духа и свобода от телесных страданий. Причем с этими благами дело обстоит так, что там, где в силу отсутствия какого бы то ни было страдания они стали полными, они не могут больше возрастать. В самом деле, может ли расти полное? Если тело свободно от всяких страданий, что можно добавить к этому безболезненному состоянию? Если дух остается верным себе и спокойным, что можно добавить к этой безмятежности? Подобно тому как небо, очистившееся до полной ясности и подлинного блеска, не может стать еще более ясным, точно так же бывает совершенным состояние и исполняется важнейшая -воля всякого человека, который заботится о своем теле и о своем духе и извлекает из обоих собственное благо, если к тому же дух этого человека свободен от гнетущих забот, а тело — от страдания. Если, сверх того, ему выпадают на долю еще какие-нибудь прелести жизни, то они не увеличивают высшее благо, а играют роль, если можно так выразиться, приправы и услады. Ведь достаточное условие указанного абсолютного блага человека — это покой тела и духа.

глава ν