Глава III каноны для второго критерия — предварительного понятия, или антиципации 24

Переходя непосредственно к предварительному понятию, пли антиципации, мы должны указать, что для него также могут быть установлены четыре канона.

Канон I

Всякая имеющаяся в уме антиципация, или предварительное понятие, зависит от чувств — либо в силу

==128

вторжения, либо по соразмерности, либо по сходству, либо в силу сочетания.

Я имею здесь в виду понятие — нечто вроде идеи или формы,— которое приобретается заранее и называется предварительным понятием; оно может возникать в нашем сознании в силу вторжения, или, если угодно, внезапного нападения, когда какая-либо вещь непосредственно, сама собой вторгается в наше чувство или воздействует на пего, например когда мы видим прямо перед собой человека. [Предварительное понятие возникает] по соразмерности, когда имевшаяся [у нас] ранее идея, или форма, увеличивается или уменьшается, однако так, что при этом сохраняется прежнее число частей, их прежнее расположение и очертания и все части приобретают соответствующие размеры, например когда при виде человека нормальных размеров мы мысленно изменяем его образ, увеличивая его или уменьшая, причем в первом случае мы создаем образ гиганта, во втором — пигмея. [Предварительное понятие возникает] по сходству тогда, когда вместо вещи, раньше воспринятой чувством, мы воображаем что-либо сходное с нею, например когда мы представляем себе государство, которое не видели, сходным с тем, которое уже видели. Наконец, [указанное понятие возникает] в силу сочетания тогда, когда имеющиеся у нас отдельные идеи двух или многих вещей мы как бы сливаем воедино, например при объединении понятий лошади и человека получаем понятие кентавра, но, конечно, при помощи умозаключения, добавляющего к этому образу некоторые новые черты.

Канон I]

Антиципация есть понятие вещи и как бы ее определение, без которого ничто не может быть исследовано, подвергнуто сомнению, предположено и даже названо.

Под антиципацией, или предварительным понятием, я разумею нечто запечатленное разумом, соответствующее [вощи] мнение, или же, наконец, укоренившееся в уме понимание, существующее как память, или напоминание, о той вещи, которая особенно часто нам являлась вовне (и [представление о] которой разум каким-

==129

либо из изложенных способов в себе преобразовал). Таковы, следовательно, та идея, форма, или же образ, созерцая который мы говорим самим себе: «Таков человек»; и наоборот, стоит нам услышать слово «человек», как немедленно возникает в уме образ человека в соответствии с образованным в уме предварительным понятием, полученным при помощи прежних ощущений.

Вот почему каждая вещь, воспринимаемая разумом под ее главным, преимущественным названием, есть нечто ясное и очевидное. Ведь если мы что-нибудь спрашиваем, или по данному поводу недоумеваем, либо что-нибудь предполагаем, то мы можем это делать лишь потому, что имеем об этом предварительное понятие. Например, когда мы спрашиваем: «Что это виднеется вдали, лошадь или бык?» — то необходимо предполагать, что мы уже когда-то видели и благодаря предварительному понятию знаем форму как лошади, так и быка. К тому же ясно, что мы не могли бы дать никакой вещи названия, если бы ее внешний вид не был нам до некоторой степени заранее известен благодаря антиципации.

Вот отчего когда нас спрашивают, что представляет собой какая-либо вещь, то мы определяем или описываем ее в соответствии с тем предварительным понятием этой вещи, какое мы имеем в нашем уме. И мы поступаем так не только в случае, когда нас спрашивают о каком-нибудь единичном предмете,— например, что представляет собой Платон, а также и тогда, когда нас спрашивают о чем-нибудь всеобщем, например о человеке — не о том или другом, а о человеке вообще. Это возможно именно потому, что наш ум, наблюдая многие отдельные [предметы], как бы отбрасывает различия между ними, запечатлевая и удерживая в себе лишь то общее, что все они имеют между собой, своего рода всеобщее понятие, в соответствии с которым мы говорим, например: человек есть нечто одушевленное, а также наделенное определенной формой.

Канон III

Антиципация — основоположение всякого рассуждения, ибо именно исходя из нее мы заключаем, идентично

==130

ли то, о чем идет речь, или это нечто другое, а также связано ли оно с чем-либо другим или раздельно.

В самом деле, когда мы делаем мысленно или вслух какое-нибудь предположение, то это зависит от того, что раньше стало для нас очевидным, а именно от того, с чем сообразуясь и на что направляя нашу мысль мы делаем заключение по поводу предмета, о котором идет речь, таков ли он или не таков, [как мы предполагали], иначе говоря, то же ли это самое или нечто другое и, наконец, связано оно с предполагаемым или не связано. Например, если требуется доказать, что видимое нами есть человек, то мы так соотносим [это видимое] с нашим предварительным понятием о человеке, что без колебания говорим: «Человек есть нечто одушевленное и наделенное такой-то формой; то, что я вижу,— [предмет] одушевленный и обладает этой формой; следовательно, видимое мной есть человек». И наоборот: «Видимое мной—[предмет] неодушевленный, или оно не обладает соответствующей формой; следовательно, это не человек».

В самом деле, вовсе нет необходимости доказывать все с помощью таких изысканных аргументов и скрупулезных форм рассуждения, какими обычно похваляются диалектики²⁵. Ибо есть различие между аргументом и рассудочным заключением, с одной стороны, и простым вниманием и напоминанием — с другой; при помощи первых мы открываем нечто скрытое и как бы запутанное, вторые же указывают на то, что доступно и явно. И действительно, где имеются надлежащие антиципации, там без всякого искусства и диалектических ухищрений ясно познается и из самой природы вещей выводится то, что из нее следует либо не следует; таким образом, остается заботиться лишь о том, чтобы у нас были ясные и отчетливые антиципации вещей.

Канон IV

Неочевидное должно уясняться на основании очевидного при помощи антиципации.

Это именно то, о чем я говорил выше: мы должны иметь ясные и очевидные антиципации вещей, на осно-

==131

либо из изложенных способов в себе преобразовал). Таковы, следовательно, та идея, форма, или же образ, созерцая который мы говорим самим себе: «Таков человек»; и наоборот, стоит нам услышать слово «человек», как немедленно возникает в уме образ человека в соответствии с образованным в уме предварительным понятием, полученным при помощи прежних ощущений.

Вот почему каждая вещь, воспринимаемая разумом под ее главным, преимущественным названием, есть нечто ясное и очевидное. Ведь если мы что-нибудь спрашиваем, или по данному поводу недоумеваем, либо что-нибудь предполагаем, то мы можем это делать лишь потому, что имеем об этом предварительное понятие. Например, когда мы спрашиваем: «Что это виднеется вдали, лошадь или бык?» — то необходимо предполагать, что мы уже когда-то видели и благодаря предварительному понятию знаем форму как лошади, так и быка. К тому же ясно, что мы не могли бы дать никакой вещи названия, если бы ее внешний вид не был нам до некоторой степени заранее известен благодаря антиципации.

Вот отчего когда нас спрашивают, что представляет собой какая-либо вещь, то мы определяем или описываем ее в соответствии с тем предварительным понятием этой вещи, какое мы имеем в нашем уме. И мы поступаем так не только в случае, когда нас спрашивают о каком-нибудь единичном предмете,— например, что представляет собой Платон, а также и тогда, когда нас спрашивают о чем-нибудь всеобщем, например о человеке — не о том или другом, а о человеке вообще. Это возможно именно потому, что наш ум, наблюдая многие отдельные [предметы], как бы отбрасывает различия между ними, запечатлевая и удерживая в себе лишь то общее, что все они имеют между собой, своего рода всеобщее понятие, в соответствии с которым мы говорим, например: человек есть нечто одушевленное, а также наделенное определенной формой.

Канон III

Антиципация—основоположение всякого рассуждения, ибо именно исходя из нее мы заключаем, идентично

==130

ли то, о чем идет речь, или это нечто другое, а также связано ли оно с чем-либо другим или раздельно, В самом деле, когда мы делаем мысленно или вслух какое-нибудь предположение, то это зависит от того, что раньше стало для нас очевидным, а именно от того, с чем сообразуясь и на что направляя нашу мысль мы делаем заключение по поводу предмета, о котором идет речь, таков ли он или не таков, [как мы предполагали], иначе говоря, то же ли это самое или нечто другое и, наконец, связано оно с предполагаемым или не связано. Например, если требуется доказать, что видимое нами есть человек, то мы так соотносим [это видимое] с нашим предварительным понятием о человеке, что без колебания говорим: «Человек есть нечто одушевленное и наделенное такой-то формой; то, что я вижу,— [предмет] одушевленный π обладает этой формой; следовательно, видимое мной есть человек». И наоборот: «Видимое мной — [предмет] неодушевленный, или оно не обладает соответствующей формой; следовательно, это не человек».

В самом деле, вовсе нет необходимости доказывать все с помощью таких изысканных аргументов и скрупулезных форм рассуждения, какими обычно похваляются диалектики²⁵. Ибо есть различие между аргументом и рассудочным заключением, с одной стороны, и простым вниманием и напоминанием — с другой; при помощи первых мы открываем нечто скрытое и как бы запутанное, вторые же указывают на то, что доступно и явно. И действительно, где имеются надлежащие антиципации, там без всякого искусства и диалектических ухищрений ясно познается и из самой природы вещей выводится то, что из нее следует либо не следует; таким образом, остается заботиться лишь о том, чтобы у нас были ясные и отчетливые антиципации вещей.

Канон IV

Неочевидное должно уясняться на основании очевидного при помощи антиципации.

Это именно то, о чем я говорил выше: мы должны иметь ясные и очевидные антиципации вещей, на осно-

==131

вании которых мы делаем какие-либо заключения, а также — с помощью предположения — всякого рода предпосылки, которые суть не что иное, как положения и принципы, благодаря которым мы доказываем свои заключения и выводы. Ведь доказательство есть речь, которая путем сопоставления признанных посылок открывает неочевидную истину. Таким образом, чтобы доказать неочевидное положение о существовании пустоты, мы, обладая антиципацией пустоты и [антиципацией] такой очевидной вещи, как движение, составляем следующие посылки: если существует движение, то существует и пустота; но движение существует; вывод: следовательно, существует и пустота.

В только что приведенном рассуждении [понятие о] движении применяется как своего рода аргумент или средний член [силлогизма], а также, если угодно, как доказательный признак, в качестве которого может фигурировать преимущественно чувственно воспринимаемая вещь. Ибо чувство есть то, с чем в последнем счете должны быть согласованы путем рассуждения наши догадки в отношении скрытых вещей. Однако такого рода признак или средний член не всегда имеет необходимую связь с выводами, но иногда носит всего лишь случайный или вероятный характер и может играть [в силлогизме] совсем иную роль.

К [признакам] этого последнего рода относятся многие из тех вещей, с помощью которых мы можем делать умозаключения, в особенности о небесных явлениях, а именно о таких явлениях, которые могут совершаться не одним, а многими способами, на что уже было указано выше.

Сюда же может относиться то, что я обычно называю Ισονομία ²⁶(равновесие или равномерное распределение[сил природы]). Из этого закона выводится следующее умозаключение: если мы в природе вещей предполагаем один из противоположных друг другу [моментов], то мы должны предположить и второй. Например, я рассуждаю так: «Если имеется столь великое множество смертных существ, то число бессмертных должно быть не меньшим»; а также: «Если бесчисленны те [моменты], которые губят [жизнь], то должно

==132

быть также бесконечное число таких, которые ее сохраняют».

Что же касается тех, кто отрицает существование

доказательств, то против них можно пользоваться следующим рассуждением: «Либо вы знаете, что такое доказательство, либо вы этого не знаете; и если вы это знаете, то вы имеете понятие о нем и, значит, доказательство существует. Если же вы этого не знаете, то как вы можете отрицать то, о чем не имеете никакого

представления?»

Так как эти люди из тех же самых, которые отрицают достоверность чувств и открыто заявляют, что все непознаваемо²⁷, то надо их спросить: признаваясь, что они ничего не знают, разве они не знают хотя бы того, что может быть поставлен вопрос о возможности познания? Следовательно, не стоит тратить слов на спор с теми, кто упорно пятится назад; но раз они утверждают, [что ничего не знают], то и я признаю, что они знают то, что утверждают; таким образом, я имею право спросить: если они раньше не усматривали ничего истинного даже в вещах, то откуда они знают, что такое знание и что, наоборот, незнание?