Крёбер А.Л. Избранное. Природа культуры (Культурлогия. XX век). 2004

Индия. Согласно традиции, основания философии и науки были заложены в VI в. до н. э. Философия, несомненно, имеет местное происхождение; наука — неизвестно, за исключением филологии, где индийцы были зачинателями, причем необычайно ранними. Финальные достижения в философии приходятся на необычно долгий промежуток времени, занимающий большую часть первого тысячелетия новой эры; в науке — на более короткий период, в общих чертах совпадающий со спадом, или паузой, посередине продолжительного философского роста. И опять-таки эта заключительная философия, видимо, была целиком спонтанной и национальной, тогда как наука содержала греческие материалы.

Запад. Западные народы тоже не получили систематизированного интеллектуального наследия, за исключением слабе-

724

ющей струйки латинского варианта греческой продуктивности. Спустя столетия они встроили ее в средневековую философию; но в науке ничего подобного не происходило. Однако растущая цивилизация отличалась большой мощью, и такая однобокость в переработке прошлого ее не устраивала. Поэтому она перестала заниматься систематизациями и принялась за накопление культурного содержания; отсюда и начался рост науки - с той точки, в какой он остановился у греков. После того, как был заложен фундамент новой астрономии, физики, биологии и отчасти математики, началось развитие новой философии, тоже освободившейся от греков — в смысле появления новых проблем. Однако важно, что Коперник, Галилей, Везалий, Гарвей, Нейпир предшествовали Декарту. Важно и то, что после Декарта и его современников-французов не было ни одного великого философа, за исключением Лейбница, который был бы одновременно и великим ученым. Философский рост, начавшись позднее, тем не менее достиг кульминации через двести лет и явно остался в прошлом, тогда как развитие науки продолжает идти в полную силу. По продолжительности роста западная наука уже сравнялась с греческой и опередила все прочие научные росты. Ее спад в начале XVIII в. оказался просто паузой, в течение которой она перестроилась и обратилась к новым проблемам, вооружившись новыми, экспериментальными методами.

Китай. Здесь ситуация такая же, как в Индии, и начало относится к тому же времени: основополагающие философские подходы были выработаны в эпоху Чжоу. Научные достижения

— менее значительные и более поздние: главным образом они относятся к эпохе Хань. Другой небольшой научный рост начинается пятью столетиями позже. Дотанская математика этого позднейшего роста, по-видимому, имела китайское происхождение; танская астрономия — индийское. В эпоху Сун происходила философская реформация, а вслед за ней наступил короткий, но знаменательный расцвет алгебры, которая хотя и содержала заимствованные индийские элементы, но развивала их в совершенно оригинальном направлении. После промежутка спада начинается еще один подъем научной активности в Китае, не имевший выраженной констелляции и вдохновленный наставлениями иезуитов. В целом в Китае, как и в Индии, наука следует за философией и отчасти является производной от иноземных источников.

Япония. Самостоятельной японской философии не существует. В науке прослеживается лишь один рост — дальнейшее разви-

725

тие, после контакта с европейцами, китайской алгебры эпохи Поздней Сун.

Ислам. В исламе греческая философия и наука были заимствованы как единая область знания и часто, хотя и не всегда, практиковались одними и теми же людьми. Продолжительность роста в обоих видах деятельности примерно одинакова — сперва на Востоке, потом на Западе; плюс запоздалый подъем в науке в более позднее время. Арабы и народы, обратившиеся в ислам, в своих прежних культурах ориентировались скорее на эмоциональные, чем на рациональные модели; поэтому они восприняли греческую науку и философию как единый корпус знаний и в целом развивали его скорее технически и энциклопедически, нежели творчески. Центром исламской продуктивности стали такие страны, как Месопотамия и Иран, которые испытали поверхностное и преходящее влияние греческой цивилизации, в отличие от Сирии и Египта, где цивилизация греков была доминирующей в течение столетий.

Подводя итоги, мы можем сказать, что, несмотря на возможное наличие определенных проблем или эмпирических знаний в прежние времена, до VI в. до н. э. в человеческой культуре не существовало систематически организованных науки и философии. В VI в. до н. э. они появляются в Китае, Индии и Греции. Эти три роста соответствуют двум типам. В Китае и в Индии философия разрабатывалась вне тесной связи с природой3, но обрела в культуре статус базовой системы идей

-

421

и объединилась с религией — или даже порождала религию. В Греции модель роста с самого начала была ориентирована как на конкретное, так и на относительное, как на природу, так и на человека. Поэтому наука процветала рядом с философией, но интеграция с религией или даже отношение к ней были выражены слабо. Более высокие уровни культуры сделались вовсе безрелигиозными. Это и дало христианству шанс - именно потому, что оно начало свой путь, не обременяя себя интеллектуальными заботами.

С этого момента три роста разделяются и расходятся. Обе азиатские цивилизации переформулировали свои философии, ставшие более зрелыми и опытными; причем индийская цивилизация проделала это более умело. В обеих цивилизациях наука следовала по пятам за философией — и в достижениях, и во времени; возможно, при этом она всегда зависела от влияний извне, которые вливались в скудный и прерывистый поток ее развития. Есть нечто подлинно патетическое в сунской алгебре — в этом высоком интеллектуальном усилии, жестко ограниченном отсутствием как прецедентов в собственной культуре, кроме метода арифметичес-

726

ких вычислений, так и внешних заимствований, которые были столь скудны, что мы не в силах их отследить. Наиболее крайним является случай Японии эпохи Токугава: в результате контактов с европейцами она, по-видимому, поняла, что в мире существует такая вещь, как наука; но не нашла ничего лучшего, как заимствовать сунскую алгебру, заброшенную в Китае за триста лет до того, и приняться за ее дальнейшую разработку.

На Ближнем Востоке и в Европе после того, как потенции специфических греческих моделей были исчерпаны, к христианству добавилось мусульманство. Зародившись в более отдаленном регионе, оно сформировалось, даже не определив своей позиции в отношении интеллектуальной деятельности, тогда как христианство уже в лице св. Павла применяло оружие греческого интеллекта против греческой же культурной системы. Кроме того, ислам завоевывал народы, давно приученные к определенной мере цивилизованности: египтян, сирийцев, жителей Месопотамии, иранцев; в то время как христианство часто становилось базовой системой идей у варваров или у народов, недавно вышедших из варварства (за исключением греков). В числе основных причин более раннего развития философии и науки в исламе, чем на Западе, видимо, были идеологическое безразличие культурного окружения, некоторый опыт абстрагирования у части включенных в исламский мир культур, плюс географическая близость греческого ареала. Вследствие этого исламские народы сумели быстро и почти целиком усвоить греческие культурные достижения тысячелетней давности, но, по существу, ограничились тем, что просто подражали грекам или воспроизводили их образцы с небольшими добавлениями. Во всяком случае, в том, что касается фундаментально новых интеллектуальных моделей, достижения ислама были очень невелики. Запад же, находясь в большей изоляции, был более предоставлен самому себе и развивался медленно. Все, что у него было вначале, — это теология, поднаторевшая в логическом обосновании иррациональной догмы: тот сорт теологии, который появился в исламе позже философии, как ее результат. Таким образом, первые интеллектуальные усилия Запада должны были предприниматься внутри догматических рамок. Возникшая отсюда схоластическая философия представляла собой компромиссное образование, поразительное по своей искусной технике, но малозначащее для культуры к целом, если не считать виртуозности ее построений. Сама западная цивилизация de facto отбросила схоластическую систему по ее завершении и после некоторых колебаний избрала путь наук о природе. Теология не могла бы с такой строгостью предписать ей свой путь, осо-

727

бенно когда культура в целом стала слишком обширной и богатой, чтобы ограничиться столь узкой моделью, как догма. К тому времени, когда западная модель религии дала трещину - накануне и во время Реформации, - западная наука зарождалась и добивалась своих первых успехов4. Когда в Европе был восстановлен религиозный мир — восстановлен вследствие истощения и разделения, — европейская наука уже прочно утвердилась, и могла начать развиваться нетеологическая философия. Ее начальный пункт — «Рассуждение о методе» — отделяет от Вестфальского мира лишь одиннадцать лет; но этому предшествует столетие великих научных открытий. Любопытный побочный результат (или частичный побочный продукт) этой ситуации - тот факт, что кульминация западной философии приходится на начало XVIII в., т. е. на паузу, или спад, в науке: ситуация, обратная сложившейся в Индии в VI в. н. э. Декарт, Спиноза и Локк предшествуют затишью в науке; Лейбниц и Юм умещаются в его границах; Кант и Гегель следуют, соответственно, через тридцать и шестьдесят лет после его окончания.

-

422

Все это, как мне кажется, разрешается в историческом итоге: историческом в том смысле, что он скорее разнообразно индивидуализирован, нежели определен неизменными принципами. Что касается последних, на них строятся лишь немногие предположения: что наука и философия, будучи идеациональными, склонны в своем историческом осуществлении к взаимосвязи, но не обязательно обладают такой взаимосвязью; что философия, которая также является религией или способна развивать религию, может стать и оставаться фундаментальной моделью идей данной цивилизации, и тогда научный рост имеет тенденцию задерживаться или вообще дожидаться привнесения извне; что нерелигиозная философия, напротив, обычно сопровождается развитием науки; что философия не способна противостоять агрессивности растущей организованной религии, но и не может быть отторгнута ею. В конце концов, это можно вывести из имплицитных определений самих понятий: религия есть нечто, что в основе своей диктуется эмоциональными интересами; но если она должна быть чем-то большим, нежели совокупностью бессвязных локальных или национальных культов и мифов, она нуждается к систематизации посредством формулируемых иде-ациональных терминов, которые в свою очередь ставят ее в отношение — дружественное или враждебное — к философии. Наука же связана с философией своей исследовательской целью и методом обобщения или абстрагирования; но она направлена в первую очередь на понимание природы, а не человеческого по-

728

ведения, а потому более удалена от религии, менее склонна вступать с нею в конфликт или получать от нее поощрение и поддержку, когда религия и философия становятся союзницами. Как социологический вывод, это утверждение выглядит разумным, но слишком легковесным для дальнейшего исследования. Когда мы следуем за фактами, мы приходим примерно к тем же выводам, к каким дедукция приводит быстрее: от плохо определенных (хотя, может быть, и важных) понятий видов культурной деятельности к плохо определенным понятиям их взаимных отношений.

Более значительным представляется тот факт, что связные и способные к дальнейшему развитию философские системы существовали независимо друг от друга, причем, насколько мы можем судить, самостоятельно возникали в истории трижды; а вот наука - только однажды, причем в тесной связи с одной из трех изначальных философий. Все последующие росты в этих двух видах деятельности, сколько бы они ни несли в себе нового и своеобразного, в какой-то степени восходили к этим четыре стартам, побуждаемые ими, усваивая их или прямо их заимствуя. Прослеживать связующие нити этих ростов - увлекательнейшее занятие; но это уже чистая история.

С исторической точки зрения замечателен и тот факт, что три изначальных роста — у греков двойной рост — одновременно возникли практически из ничего. Один из аспектов этого явления уже рассматривался в главе о философии. Там было показано, что в целом в истории распределение периодов продуктивности таково, что случаи одновременного возникновения ростов почти точно соответствуют частоте, рассчитываемой по законам вероятности. Поэтому нет нужды предполагать наличие какого-либо порождающего фактора, который в определенные времена или на определенных стадиях побуждал бы человечество к определенному виду деятельности. Однако это не исключает возможности каких-либо специфических исторических причин, связующих эти три первые философии, — таких, например, как появление или достаточно широкое распространение письменности5. Во всяком случае, если бы попытки философствования предпринимались до появления письменности, они скорее всего были бы утрачены: именно благодаря письменности они смогли дойти до нас. Гораздо более раннее употребление письменности в Египте, Месопотамии и в долине Инда не обязательно противоречит такому взгляду: было бы безосновательным предполагать истинность противоположного утверждения — что письменность per se порождает философию. Я только хочу сказать, что не исключена

729

возможность специфических связей между началом китайской, индийской и греческой философий, — связей, определяемых не содержанием этих философий, а их зависимостью от других видов культурной деятельности, которые передавались путем контактов. Другими словами, речь идет об ординарной исторической проблеме, вполне ортодоксальной - за исключением того факта, что она слишком близко стоит к началу письменной истории и потому может оказаться неразрешимой.

Это проблема иного рода, нежели та, что поднималась в главе о философии. Там речь шла о возможном наличии в человеческой культуре в целом неких имманентностей, примером которых

-

423

могло бы служит одновременное возникновение философии у трех народов в VI в. до н. э. Ответ гласил, что всеобщее распределение философий по времени и месту зарождения не выходит за пределы вероятности, и потому нет нужды предполагать в данном случае наличие каких-либо имманентностей. Теперь же мы ставим историческую, т. е. специальную, проблему: не способствует ли развитие или распространение чего бы то ни было помимо философии — вроде роста использования письменности — появлению философии как функции этого развития и потому одновременной с ним?

§ 118. Специальные проблемы взаимосвязи ростов

Вопрос о том, существует ли необходимая взаимосвязь межу разными видами культурной деятельности, и если да, то какова она, только что получил следующий ответ: ни один вид деятельности не должен с необходимостью достигать уровня созидания высоких культурных ценностей, даже если другие виды деятельности поднимаются до этого уровня; также нет никакого существенного соотношения между различными видами деятельности, которым определялось бы время или порядок их возникновения. Однако остаются некоторые специальные вопросы: о сходстве высших достижений в одном искусстве или виде деятельности; о частоте случаев успешного национального развития в отсутствие соответствующего эстетического или интеллектуального роста; о возможности значительных культурных достижений без соответствующего уровня национального развития.

Под национальным развитием я понимаю связную внутреннюю организацию, особенно с политической стороны, хотя экономический успех тоже может иметь место, а также, как принято, внешние военные успехи, выраженные в военных победах или завоеваниях. Естественно, эти два критерия, как правило, взаимосвязаны.

730

Тот факт, что национальная организованность и экспансия могут быть достигнуты в отрыве от каких-либо заметных достижений в области искусства и мысли, очевиден из многочисленны примеров, на которые мы ссылались по ходу изложения. Фактически такое положение дел почти что вытекает из самого определения культурного достижения, как оно формулируется в этой работе: культурное достижение может обрести определенный уровень внутренней или мировой ценности до того, как отразится в исторических источниках, с которыми мы имеем дело. Следовательно, любой варварский народ, который сплачивается и переходит к экспансии посредством вооруженной силы, может служить тому примером.

Прежде всего приходят на ум монголы с их недолговечной, но обширной империей — особенно потому, что эти завоевания осуществил малочисленный народ, который и в наши дни насчитывает лишь несколько миллионов человек, а в XIII в. их было еще меньше.

Другим примером могут служить тюрки. Их завоевания были менее мощными и зрелищными, чем у монголов, но зато более долговечными. В течение столетий тюрки служили оплотом и защитой ислама, а в культурном отношении создали больше, чем монголы. Тем не менее их культурный вклад осуществлялся главным образом в рамках арабской и персидской цивилизаций и через посредство этих языков. Собственные культурные достижения тюрок, кроме системы государственного управления и завоеваний — например тюркская литература, - были довольно слабым подражанием арабам и персам.

Еще один пример - литовцы. В XIV в. они создали мощную и преуспевающую державу в Восточной Ьвропе. Но они были слишком отсталыми, чтобы породить при этом что-либо значительное в плане цивилизации. К тому времени, когда они чему-то научились, их культурная энергия уже реализовывалась в польской культурной среде. С исторической точки зрения основная роль литовцев заключалась в том, что они сделали возможным более высокое развитие польской нации и польской культуры.

Еще ранее, около 1000 г., целый ряд народов, отсталых по сравнению с тогдашней цивилизованной Европой, прошли сходный путь развития: Русь, Венгрия, Польша, Дания почти одновременно установили твердое правление, отстояли или расширили свои границы, выработали устойчивое национальное сознание. Но все эти страны были слишком мало цивилизованными для более высоких культурных достижений: эпоха их культурного величия наступила позже.

731

Еще один пример — Македония: она осуществила за греков их давнишнюю мечту о завоевании Азии, но в результате самого этого деяния растворилась в греческой цивилизации.

В большинстве приведенных случаев можно проследить взаимосвязь между национальным

-

424

расцветом и прежде испытанным влиянием более высокой культуры. По-видимому, неважно, был ли этот опыт дружественным или враждебным: важна его интенсивность. Македония вступила в конфликт с Афинами, еще не утратившими остатков былого господства, а затем и с другими греческими городами. Русичи до своего национального подъема совершали набеги на Константинополь, а венгры были отбиты немцами. Поляки, как и датчане, оказались перед необходимостью просто выжить в противостоянии оттоновской Германии. Что касается тюрок, прямые исторические свидетельства яснее говорят о династиях, чем о нациях. Но вполне очевидно, что до и после 1000 г. многие из одаренных людей, прославивших исламскую философию, науку и литературу — как на арабском, так и на персидском этапе их развития, — были родом из нынешнего Туркестана. Не могу сказать, оставались ли эти области к тому времени еще иранскими по составу населения, или они уже были заселены в основном тюрками, а иранским был лишь внешний слой более высокий культуры. Если верно первое предположение, тогда тюрки жили в основном за пределами оазисов с их городами, и эти нецивилизованные чистые тюрки должны были испытывать какое-то воздействие со стороны иранской культуры, прежде чем смогли успешно завоевать и присвоить ее. Очевидно одно: прежде чем тюрки завладели такими территориями, как Анатолия, Балканы и придунайские земли Европы, они должны были в течение двух-пяти столетий находиться в тесном контакте с исламской цивилизацией, которая в Иране и в Месопотамии стала их наставницей в военном и политическом искусстве.

Что касается монголов, мне не известна предшествующая ситуация, и сомневаюсь, чтобы ктонибудь мог здесь предложить что-либо, кроме догадок. Тем не менее, исходя из только что приведенных примеров, можно предположить, что и здесь происходило то же самое. Народомнаставником для монголов могли стать полуцивилизованные уйгурские тюрки, впоследствии завоеванные монголами. Во всяком случае, искать именно в культуре причины монгольской вспышки кажется более обоснованным, чем довольно-таки грубо приписывать это изменениям климата. По крайней мере, оба фактора могли воздействовать в одном направлении, если только будет доказано, что климатический фактор вообще имел место. Необходимость как единственная причи-

732

на — такое объяснение в исторической науке поверхностно и рискованно. Какова бы ни была необходимость, народ должен быть в военным отношении равным своим соседям или превосходить их, прежде чем сумеет их завоевать; и каково бы ни было его превосходство в снаряжении, организации или нравственных качествах, они, в свою очередь, несомненно, зависят от культурных факторов более непосредственно, чем от условий окружающей среды. Объяснение всегда сложных исторических событий прямыми ссылками на голые психологические факторы, проистекающие из условий среды, неизбежно есть наивность.

У нас есть и другой пример — взаимоотношения германцев и Римской империи. Первое вторжение германцев произошло за сто лет до начала новой эры. В течение последующих веков они были для империи помехой и угрозой. Но только в 250 г. н. э. германцы прорвались на римскую территорию и осели здесь. Чем же они занимались в промежуточные триста пятьдесят лет? Учились у римлян, которые их последовательно разбивали. Вполне возможно, что за истекший промежуток времени римляне ослабели; но вряд ли в этом была единственная причина. В действительности, когда готы и другие варварские народы начали прорывать римский барьер в III в., они были, несомненно, совсем другими народами по своим военным навыкам и уровню организации, чем кимвры, тевтоны, последователи Ариовиста и Арминия.

Наш второй вопрос касался возможности высоких культурных достижений без параллельного национального подъема. В целом обзор фактов противоречит этому; но были случаи, когда такая ситуация оказывалась возможной. Так, бросается в глаза пример доисламской арабской поэзии, поразительный прежде всего потому, что этот рост был, видимо, абсолютно изолированным.

Другой пример — расцвет полькой литературы в начале XIX в., т. е. именно в период национального унижения и порабощения страны. Этот рост еще более удивителен потому, что он достиг высшей точки в тот самый момент, когда Наполеон окончательно положил конец надеждам на восстановление независимости Польши. Кроме того, развитие литературы не проходило в полной изоляции: в то же время создавал свою музыку Шопен.

Говоря о Китае, мы отмечали, что второй, наиболее значительный культурный подъем, увенчавшийся кульминацией в период национального расцвета при династии Тан, уходит корнями в III в. н. э., когда относительно успешное и, во всяком случае, символично националистическое правление династии Хань сменилось эпохой распада и установления на части территории

-

425

правления иноземных варваров. Правда, полного развития куль-

733

турные модели достигли только после объединения и начала успешного развития при династии Тан.

С другой стороны, высокие культурные достижения у угнетенных народов несомненно редки. Если такая нация вносит свой вклад в культуру, то обычно делает это через культуру правящей нации: подобно ирландцам, участвовавшим в развитии английской литературы и музыки.

Наш третий вопрос заключался в следующем: можно ли утверждать, отвлекаясь от связи с национальным подъемом, что народ способен достигать больших высот в одном виде культурной деятельности, оставаясь посредственным или отсталым во всех других областях? Из всего, что нам известно о цивилизациях, равно как из свидетельств, тщательно собранных на этих страницах, явствует, что это маловероятно, однако случается. Уже упомянутый пример доисламской арабской поэзии может служить достаточным подтверждением того, что исключения возможны. Это действительно уникальный по своей яркости пример, потому что во всех других областях арабы не имели вообще никаких достижений вплоть до 622 г. Трудно найти другой случай, который был бы убедительным.

Коротко говоря, можно сделать вывод, что в целом этническая, или национальная, энергия и энергия высокой культуры имеют тенденцию ко взаимосвязанности; но такое отношение не является общеобязательным. Довольно часто культурное развитие предшествует этническому, по крайне мере вначале. Еще чаще встречаются обратные случаи — отчасти потому, что наша дефиниция культурных достижений подразумевает определенную отправную точку, а в отношении национального расцвета эта отправная точка в большинстве случаев не определена. Наличие преобладающей взаимосвязи подтверждается тем фактом, что даже самые элементарные формы национального успеха предполагают по меньшей мере некоторый уровень культурного развития. Патриотизм нуждается в символах, вокруг которых он мог бы объединять людей. Патриотический пыл требует определенных навыков в военном деле, организации и контроле; а эти последние являются, конечно, культурными достижениями в рамках определенных моделей, технологических и социальных.

Наконец, количественные факторы — численность населения, благосостояние - тоже несомненно играют свою роль при прочих равных условиях. Однако здесь мы можем лишь упомянуть их. Трудно сказать, насколько они в среднем оказываются значимыми. Как я уже говорил, больше всего в этой работе мне хотелось бы иметь возможность рассмотреть динамику численности насе-

734

ления и благосостояния. Но любопытным образом происходит следующее: как только мы обращаемся к более отдаленному прошлому, чем последние один-два века западной цивилизации, количественные оценки этих двух в принципе измеримых факторов становятся в исторической науке гораздо более расплывчатыми и разнородными, чем мнения относительно качественного уровня культурных достижений.

§ 119. Связь между содержанием культуры и ее качественным уровнем

Отношение между качественным уровнем культуры и ее количественным содержанием — важная проблема, которая в значительной мере остается невыясненной. A priori можно было бы ожидать, что такая взаимосвязь достаточно сильна. Культура, содержание которой в несколько раз больше, чем содержание другой культуры (скажем, общее количество тем в ней в несколько раз превышает их количество в другой культуре), имеет больше материала для обработки и, соответственно, больше возможностей для комбинирования тем и формирования более богатых или насыщенных моделей культуры. Искусство живописи, где наряду с линией используется цвет, должно при прочих равных условиях добиваться большего разнообразия эффектов, чем искусство, в котором используется только линия; а из этого, большего, разнообразия — или благодаря ему — должны возникать такие порождения модели, которые мир в целом считал бы превосходящими лучшие творения, созданные в более простых искусствах. Если к цвету и линии мы добавим, например, перспективу и светотень, то диапазон возможностей еще более расширится, и, соответственно, возникнет вероятность появления еще более удовлетворительных моделей. Разумеется, я не утверждаю, что это непременно должно произойти. Вполне вероятно, что культура так и не использует потенциальной возможности сформировать самые утонченные модели; что у нее не достанет способности к отбору и концентрации либо, наоборот, к рассеянию энергии в случайных или конфликтных попытках выражения. Кроме того, если связанные с этим вопросом факты все

-

426

равны между собой и обнаруживают тенденцию к тому, чтобы в среднем сохранять такое равенство на протяжении долгого времени, то естественно было бы ожидать появления более высокоразвитых моделей в тех культурах, которые обладают более богатым и разнообразным содержанием. В целом можно утверждать, что так и происходит. Во всяком случае, нет ни одного примера искусства примитивной культуры, которое считалось бы

735

действительно равным более утонченному искусству так называемых высокоразвитых цивилизаций.

Однако, подобно большинству явлений в истории, проблема не так проста. Вполне возможно, что в великой цивилизации, которая по необходимости развивается медленно, какая-то модель сформируется довольно рано. Базовые модели действительно могут складываться в последовательную и обладающую большими выразительными возможностями систему на относительно ранних этапах роста. Культура в целом, однако, продолжает развиваться, поглощая или вырабатывая новое содержание; и вскоре объем этого содержания выходит за те пределы, в каких уже сложившиеся модели способны были его переработать: ведь они сформировались, когда этот объем был относительно небольшим. В таком случае модели, очевидно, до какого-то момента будут расширяться (strain), а затем начнут разрушаться и распадаться. Поскольку мы склонны воспринимать качество культуры как производное скорее от модели, чем от ее содержания, постольку фаза расширения или разрушения модели воспринимается нами как фаза упадка. Так или иначе, наступает период видимого распада, в течение которого прежние модели уже не доминируют, но перестраиваются. Как только перестройка завершится и модели окажутся способными перерабатывать возросший объем культурного содержания, начинается новая фаза расцвета, когда достигаются более высокие результаты. Весь процесс, как мы его только что представили, теоретически может повториться несколько раз. Ярким примером такого типа конфигурации я считаю Европу в целом в интервале между высоким Средневековьем и высоким Возрождением, т. е. примерно в XIV—XV вв. Не вызывает сомнении рост знаний, изобретений, <появление> новых образов жизни, рост богатства и численности населения в Европе в тот период. С другой стороны, точно так же не вызывает сомнений, что это было время менее последовательных систематизаций, множества конфликтующих мировоззрений и малого числа действительно высоких достижений в искусстве, науке или философии. Когда около 1500 г., под руководством Италии, а также при участии Германии и Нидерландов, Европа принялась за пересмотр своих прежних стандартов и перестройку своего мира, успешно завершившуюся между 1600 и 1700 гг., она выработала набор моделей, которые были гораздо глубже и богаче средневековых, гораздо многочисленнее, и объединялись почти в столь же последовательную и связную систему.

Выше я уже отмечал, что, вероятно, сходные процессы происходили и в Китае. Здесь в последние века эпохи Чжоу сложился

736

и привел к высочайшим достижениям ранний набор моделей -правда, в довольно узком диапазоне культурной деятельности. Затем последовал период формального распада этих моделей, низкой продуктивности высокого типа и заимствования обширного культурного материала с Запада, главным образом в результате введения буддизма. Возможно, такое заимствование сопровождалось новшествами, порожденными внутри страны под внешним влиянием. Этот период продолжался около четырех столетий. Затем следуют еще четыре века, в течение которых формируются новые модели, пока еще ограниченные по своим целям и случайные, но в целом набирающие силу. После 600 г., в первые два столетия Танской империи, наступает вторая кульминация, когда высочайший уровень был достигнут в большем числе видов культурной деятельности, чем в период расцвета при Чжоу. Я отдаю себе отчет в том, что такое изложение культурной истории Китая отличается от общепринятого. Но эту историю рассматривали не с точки зрения развития конфигураций, а лишь следуя принятым в самом Китае представлениям о процветавших и несчастливых династиях: классификация, в которой большую роль играет этический элемент.

Нечто похожее, видимо, происходило и в Индии: здесь имела место предварительная, или ранняя, фаза формирования моделей (VI—V BB. ДО Н. Э.), а затем вторая, поздняя фаза, значительной продолжительности, середина которой приходится приблизительно на V в. н. э. Но в данном случае я ничего не утверждаю, только выдвигаю предположение, потому что ранний период легендарен, а хронология позднего периода во многих пунктах неясна.

-

427

Когда речь идет о менее масштабных цивилизациях — с меньшей численностью населения, площадью территории, меньшей общей продолжительностью возрастания и увядания или менее высокими достижениями, — тогда предварительная стадия может, разумеется, отсутствовать вообще. Сперва складывается набор культурных моделей сообразно содержанию культуры, затем наступает расцвет, и после него рост заканчивается.

Может случиться также, что содержание культуры взламывает ее модели, и наступает ранний распад, но реконструкции не происходит, потому что культура подпала под влияние другой культуры, более развитой. Она может вступить в прямой конфликт с этой более мощной культурой — конфликт цивилизационного или национального характера, и оказаться разбитой или одоленной; или же приток нового содержания, вызванный влиянием этой культуры, может быть столь обильным, что не позволит реконструировать старые модели. В таких случаях временная утрата мо-

737

делей, которая в условиях изоляции предшествовала бы новому росту, становится вечной смертью процесса формирования новых моделей. Вероятно, в истории было немало таких случаев, которые легче вообразить, чем доказать. Быть может, примером - по крайней мере, частичным - может служить языческая культура Севера.

Следует добавить еще одно наблюдение. На предыдущих страницах я говорил о моделях и о содержании культуры так, словно они представляют собой непосредственно сопоставимые явления: своего рода форму и материю культуры. Я вполне отдаю себе отчет в том, что такое различение чревато затруднениями: форма и содержание культуры представляют собой просто два аспекта одного и того же явления, как оно случается в реальности. В процессе анализа мы быстро достигаем той точки, в которой различение становится сомнительным. Можно абстрагировать стиль искусства или - в наиболее благоприятных случаях - интеллектуальной процедуры и заниматься ими как моделями, или формами. Возможно также извлечь из корпуса культуры отдельные темы, вроде ношения или неношения обуви или возжигания свечей в качестве религиозной жертвы, и рассматривать их так, словно они являются чистыми содержаниями, или «материей». Однако очевидно, что культурная форма существует, только будучи соотнесена с культурным содержанием. Стиль способен существовать только при наличии определенных технических навыков. Такой способ мышления приложим только к корпусу фактических знаний. С другой стороны, отдельные темы в культурном содержании, вступая с соприкосновение друг с другом, всегда имеют тенденцию образовывать совокупности, или комплексы, которые, в свою очередь, неизбежно обладают некоей формой. У нас просто нет критерия, который позволил бы с уверенностью сказать, что вот это культурное явление есть форма, а вот это -содержание. То и другое по необходимости взаимосвязаны и должны рассматриваться как удобные абстракции. Временами у нас есть возможность с пользой для себя разделить эти аспекты и отдать предпочтение рассмотрению одного или другого из них; но это не означает, что они представляют собой две разные реальности. В действительности они переплетены друг с другом.

§ 120. Религия

До сих пор, говоря о конфигурациях расцвета, или о кульминациях, мы не рассматривали в их числе кульминации в религии. Разумеется, я намеревался рассматривать и религию тоже, но

738

никак не мог найти удовлетворительной процедуры такого рассмотрения. Хотя религия включает

всебя интеллектуальный и эстетический элементы, сущность ее другой природы. Изменение религии с течением времени заключается в перемене интенсивности ее переживания, ее внешней организации и ее статуса. Возрастание и увядание религии в этих аспектах трудно оценить. Более того, они могут отличаться от возрастаний и увяданий в интеллектуальной и эстетической сторонах религии: их можно сопоставлять, но лишь отчасти.

Конкретный пример проиллюстрирует ситуацию. Должны ли мы считать высшей точкой, кульминацией христианства период его зарождения или какую-либо позднейшую эпоху? Несомненно, никогда в позднейшие времена уже не было ни большего, ни даже равного пыла приверженности христианству и такой чистоты убеждений. С другой стороны, вероучение оставалось еще неразработанным и смутным, а его формальное выражение - неточным или персонализированным; более широкое культурное значение почти отсутствовало. Коротко говоря,

враннем христианстве мы имеем только общий набросок той модели, которая не представляла собой ничего законченного, но должна была заполниться в будущем.

-

428

ВЗападной Европе вполне могли бы заявить, что христианство достигло кульминации примерно в XII—XIII вв. Несомненно, в более позднее время христианство подверглось внешним атакам и внутренним разделениям, и его сила и влияние постепенно сокращались. Нет также никаких сомнений в том, что христианство в Европе XIII в. было более развитым, в большей мере охватывало все сферы жизни людей того времени, чем в ранее время, - скажем, в эпоху Каролингов. Но я сомневаюсь, что все единодушно согласятся с тем утверждением, что кульминация христианства наступила в XIII в. Практически все согласно признают Шекспира более великим драматургом, чем Марлоу, а Марлоу — более великим, чем Пила. Столь же единодушны и прочие суждения, на основании которых строится наше исследование. Но не думаю, что подобное единодушие возможно в отношении христианства или любой другой религии как модели культуры.

Вдействительности, когда мы анализируем западноевропейское христианство XIII в., оказывается, что его кульминация проявляется главным образом в двух вещах: во-первых, в том, что тогда оно было наиболее интегрированным и мощным как институция; во-вторых, в том, что тогда оно получило наиболее утонченное интеллектуально-эстетическое выражение.

739

Что касается первого пункта — институционального расцвета — в самом деле, институции тоже представляют собой модели; тоже, видимо, переживают кульминацию, и конфигурационная история институций, как таковая, может, вероятно, исследоваться с тех же позиций, каких я придерживаюсь в этой работе. Например, королевская власть и вообще почти любой политический или социальный институт теоретически поддается подобного рода исследованию. Просто я не рассматривал историю институций в обычном смысле, потому что где-то нужно ведь обозначить границу.

Влияние христианства на искусства и науки я рассматривал; но среди этих видов деятельности философия высокого Средневековья не только была продуктом (в лице половины своих представителей) францисканского и доминиканского орденов: она вся целиком, как система мысли, существовала в рамках, определяемых Церковью. Великие осязаемые искусства того времени, архитектура и скульптура, почти всецело вдохновлялись церковными мотивами. Правда, большая часть литературных произведений той поры имеет светский характер; но, по крайней мере, величайший поэт Средневековья, Данте, тоже не выходил за рамки христианского миропонимания и чувствования. Так что многое из созданного христианской Церковью в Средние века уже рассматривалось по ходу нашего изложения. Остается институциональное осуществление христианства: несомненно, оно тоже важно, однако выходит за те пространственно-тематические рамки, которые я чувствовал необходимым соблюдать.

Однако приведенный пример затрагивает проблему, связанную с целью настоящей работы, а именно проблему соотношения религии с эстетико-интеллектуальными кульминациями; проблему той роли, которую играет религия, помогая искусствам и наукам достигнуть высочайших вершин - или, с другой стороны, препятствуя им в осуществлении этой задачи. В связи с этим хочу высказать точку зрения, которая не претендует на доказательность и в самом деле не так легко доказуема в своей всеобщности. Но имеется много случаев, к которым, кажется, применим наш тезис.

Мое предположение заключается в том, что часто — быть может, чаще, чем случается противоположное, — религия, порождаемая мощными побудительными силами и обладающая непоколебимой силой, имеет тенденцию присваивать и подчинять себе искусства и науки и преимущественно использовать их в собственных интересах. В отсутствие свободы и независимости эти виды деятельности, соответственно, остаются на относительно низком уровне. Их попытки иного интеллектуального или художественного выражения ограничиваются и сдерживаются в

740

пользу выражения религиозного. Несмотря на это, нерелигиозная активность может возрастать, пока не достигнет большей или меньшей независимости; либо сила преимущественно религиозных импульсов угаснет, и тогда рациональное мышление и самодостаточное искусство смогут воспользоваться ослаблением религиозного сюзеренитета над ними. Если нечто подобное происходит, тогда искусства в своем предмете, своем содержании и чувствованиях все более и более переходят от изображения церковно-религиоз-ного к изображению мирского, светского.

Такой ход событий уже несколько раз упоминался на предыдущих страницах: например, там, где речь шла о западном искусстве, о греках и японцах, а также об Индии и Китае. Там, где искусство

-

429

ирелигия тесно связаны, возникает соблазн утверждать, что конфигурация искусства может быть выражена в одном из своих аспектов в терминах такой связи. Искусство возникает робко, как служанка религии. После более или менее долгого ученичества оно обретает профессионализм и развивает собственные способности, но продолжает находиться в состоянии зависимости. Кульминация в искусстве наступает чаще всего тогда, когда оно в основном достигает автономии

исвободно преследует собственные цели, однако еще платит немалую дань прежней хозяйке. Еще несколько поколений светского существования — и оно становится слишком профанным. Открывается пространство для мелкого и фривольного, для чисто формального и манерного, и начинается закат. Этот процесс ясно прослеживается в итальянском Возрождении. Рафаэль, Леонардо, Микеланджело представляют собой одновременно кульминацию и момент освобождения. То же самое можно сказать о Фидии. Ранняя западная музыка была, в ее предположительно высочайших образцах, церковной музыкой. XVII в. начал эмансипацию, XVIII в. довел ее до конца; и к 1800 г. был достигнут пик.

Что касается Восточной Азии, нет сомнений, что искусство живописи было в Индии тесно связано с буддизмом, а в Китае и Японии почти целиком обусловлено им в своих истоках. В то же время наивысшие достижения искусства в этих странах в целом приходятся на более поздние времена, когда первый пыл чисто религиозного энтузиазма уже прошел, и искусство, оставаясь формально буддийским, приняло более светский характер.

Нечто подобное происходит и в интеллектуальной области. Средневековое христианство способствовало возникновению схоластической философии, которая развивалась в границах, целиком установленных Церковью. После трех столетий затишья философия вновь обрела активность — но теперь уже вне Церк-

741

ви и лишь отчасти имеет отношение к религии. Наука, которую Церковь не могла использовать в своих целях, как использовала искусство и философию, вовсе не обнаруживает себя в течение высокого Средневековья; но после того, как влияние Церкви ослабло, эмпирическая наука Запада вернулась к жизни.

Мы мало знаем о том, сколь сильна была религия в Греции до 600 г. до н. э. в сравнении с последующими веками; но мы можем, по крайней мере, предположить, что она была сильнее — по причине отсутствия систематической интеллектуальной деятельности, способной соперничать с нею. После 600 г., когда начали набирать силу наука и философия, влияние религии на греческий мир неуклонно снижалось. Когда же наука и философия прошли свою активную фазу, религия вновь заняла важное место в жизни греков - вплоть до появления неоплатонизма, попытавшегося оживить философию, придав ей религиозную мотивацию.

Я не намереваюсь отстаивать универсальность этого тезиса. Очевидно, рано или поздно должны обнаружиться культуры, в которых религия остается господствующей, а искусства и науки — либо по этой причине, либо из-за неблагоприятствующего им общекультурного обрамления — остаются относительно неразвитыми. Я только предполагаю, что в тех случаях, когда имеются сильные тенденции к религиозному выражению и одновременно сильные тенденции к эстетическому и к интеллектуальному выражению в рамках одной и той же культуры, названный процесс происходит в действительности; когда же речь идет о более масштабной системе культур, он может произойти потенциально. Так или иначе, трудно представить себе народ, который сперва достиг больших высот в науке, искусстве и философии, а потом создал религиозную модель, обладающую внутренней и внешней, институциональной значимостью: если такое и возможно, то не в рамках одной и той же цивилизации. Если между этими видами деятельности имеется соотношение или связь, то обычно кульминации сперва достигает религия, а затем уже, освободившись от религии, интеллектуальная и эстетическая деятельности. Наиболее известными примерами, по видимости противоречащими этой тенденции, являются доисламская поэзия и, быть может, еврейская поэзия, предшествовавшая книге Второзакония.

§ 121. Продолжительность ростов

На основании всего сказанного об отсутствии регулярности в формах успешных культурных ростов и в их взаимосвязях между собой следовало бы ожидать, что не существует стандартной продол-

742

жительности роста. И в самом деле, здесь нет никакой регулярности: разброс — от единственного продуктивного периода длиной в жизнь одного поколения, т. е. в тридцать-сорок лет, до тысяче-

-

430