Литература к зачету Кириллова (часть 3) / Миронов Б.Н. - Благосостояние населения и революции в имперской России - 2012

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

периодического обострения нужды и бедности две — высокая рождаемость (по причине ее стихийности, или нерегулируемости) и закон падающей производительности земли87. Под их влиянием возникает экзистенциальный кризис. Он приводит к социальной напряженности в обществе, к голоду, эпидемиям, войнам, массовым миграциям или революциям, которые восстанавливают баланс между числом жителей и наличными ресурсами. По мнению современных мальтузианцев, главная причина русских революций начала ХХ в. тоже состояла

вэкзистенциальном кризисе: крестьяне и рабочие буквально беднели, голодали и вымирали. Истоки кризиса восходили к первой половине XIX в. и связаны с быстрым ростом населения и стагнацией сельского хозяйства, основанного на подневольном труде. Кризис усугубился половинчатой реформой 1861 г., освободившей крепостных с недостаточными наделами и сохранившей феодальное землевладение помещиков. Помещики в погоне за прибылью вывозили свой хлеб за границу, обрекая крестьянство на голод и лишения, а политика государства этому способствовала. В сущности, именно «голодный экспорт» стал непосредственной причиной недопотребления и экзистенциального кризиса. Аграрное перенаселение, демографический взрыв, экологический кризис не имели бы мальтузианского эффекта, если бы не экспорт зерна. В качестве аргументов в пользу существования кризиса приводятся крестьянские волнения и недоимки, малоземелье и социальное расслоение, голодовки, болезни и стагнация сельского хозяйства. Таким путем современное мальтузианство соединяется с марксизмом88. В этом симбиозе есть принципиальное противоречие. Если все беды России происходили от высокого естественного прироста населения, то пережитки крепостничества, политика правительства и другие социальноэкономические факторы не должны иметь того значения, которое им придается. Если дело в политике власти, не сумевшей обеспечить адекватное развитие сельского хозяйства, то высокие темпы естественного прироста не могли стать решающим фактором революции. Не случайно мальтузианцы и марксисты всегда являлись непримиримыми критиками друг друга.

Принципиальная слабость мальтузианской интерпретации истории России

вцелом и революций в частности состоит в том, что страна никогда не испытывала дефицита земли во всероссийском масштабе, следовательно, не могла попасть в мальтузианскую ловушку. Границы России были открыты; огромные пространства и постоянная колонизация обеспечивали потребности в сельскохозяйственных угодьях и, следовательно, в продовольствии. Число жителей, способных прокормиться на данной территории при распашке всех пригодных для обработки земель, при средней для данного периода урожайности и потреблении по минимальной возможной норме (так называемая емкость экологической ниши), никогда не достигала опасной черты. Даже в 1914 г. плотность населения на территории Российской империи без тундры, тайги и сухих степей Казахстана и Средней Азии составляла менее 16 человек на 1 кв. км, в то время как при трехпольной системе земледелия на 1 км2 могло прокормиться от 18 до 40 человек (подсчитано по данным табл. 6.35–6.37). Кроме того, крестьяне использовали свою пахотную землю очень расточительно. Расчеты показывают, что в начале ХХ в. в Европейской России 40% крестьянской пашни находилось под паром, залежами и подсеками, в то время как в Германии — 5–6%. Если у крестьян количество пара довести до 10% пахотной площади, как это наблюдалось у многих

580

12.2. Мальтузианская концепция революции

землевладельцев, а также у крестьян Бессарабской и Таврической губерний, то их посевы бы увеличились на 29% и проблема малоземелья была бы снята. Урожайность на надельных и частновладельческих землях различалась примерно на 20% в пользу последних89. При этом большой разницы в способах ведения хозяйства между крестьянами и землевладельцами не замечалось, вследствие чего повышение крестьянских урожаев на 20% было вполне достижимой задачей без какихлибо чрезвычайных мер. Это увеличило бы крестьянские доходы на величину, бо´льшую, чем сумма всех прямых налогов с крестьян90.

Весьма существенно, что с середины XVI в. колонизация происходила в южном и восточном направлениях, вследствие чего центр населенности смещался на Юго-Восток, в те регионы, где плодородие почвы выше и условия для сельскохозяйственного производства — лучше. Продвижение на Юг уменьшало издержки производства и повышало производительность труда, которая в районах земледельческой колонизации была (благодаря более высокому естественному плодородию почвы) в 2–4 раза выше, чем в районах старого заселения. Можно даже сказать, что быстрый прирост числа жителей стал благом для России: он позволил освоить огромные территории и стать великой державой с точки зрения числа жителей, ресурсов, военной и экономической мощи. Без 35-кратного увеличения населения и 8-кратного территории за 1550–1913 гг. Россия осталась бы небольшой и отсталой европейской страной, каковой она и являлась в действительности до XVI в., и никаких серьезных достижений в области литературы, искусства, науки и технологии ожидать от нее не приходилось бы; трудно было рассчитывать и на высокий уровень жизни ее граждан91.

12.2 а. Экономическая теория и «голодный экспорт»

Коренной недостаток мальтузианского объяснения экзистенциального кризиса в пореформенной России состоит в том, что «голодный экспорт» хлеба противоречит фундаментальным экономическим законам рыночного хозяйства. Согласно последним, товар продается тем, кто предлагает за него наиболее выгодную цену. В условиях рыночного хозяйства хлеб из внутренних регионов мог идти на экспорт только в том случае, если не находил спроса на внутреннем рынке по соответствующей цене. Если бы в России существовал неудовлетворенный спрос на хлеб, то внутренние цены поднялись бы выше мировых, и русский хлеб не шел бы за границу, а оставался в стране, поскольку речь идет о предмете первой необходимости, обладающем минимальной эластичностью потребления и спроса. На экспорт уходил лишь избыток хлеба, не находившего спроса на внутреннем рынке. Как писал крупнейший эксперт в данном вопросе В.И. Покровский

в1902 г.: «К концу семидесятых годов (XIX в.— Б.М.) уже были проведены все важнейшие пути хлебных грузов, и дальнейший рост внешней торговли хлебом становится

вполную зависимость от урожая. <…> Рожь есть основной продукт народного питания

вРоссии, почему за границу может уходить лишь незначительная часть ее сбора, остающаяся по удовлетворении продовольственных нужд»92. В 1920-е гг. другой известный экономист — А.Н. Челинцев, глубоко изучивший вопрос о роли внутреннего и внешнего рынка для русского хлеба в 1880–1910 гг., пришел к аналогичному выводу: «При достигнутом уровне производительности сельского хозяйства часть его продуктов могла продаваться лишь за пределами России»93. В случае неурожая внутренний рынок предлагает цены даже более высокие, чем внешний, вследствие

581

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

чего вывоз хлеба за пределы страны лишается экономического смысла, да и правительство нередко в годы неурожая повышало пошлины или вообще запрещало экспорт, как это, например, случилось в 1891 г. Как оказалось, искусственное ограничение экспорта в годы неурожаев имело негативные последствия. Например, запрещение хлебного экспорта в 1891–1892 гг. не привело к снижению хлебных цен на внутреннем рынке, но имело результатом вытеснение России с немецкого

ианглийского рынков, ввиду чего произошло падение российских хлебных цен

исоответственно доходов земледельцев94. Таким образом, идея «голодного экспорта», даже если бы российские министры финансов ее разделяли, с точки зрения законов рыночной экономики не могла быть реализована без искусственных мер, например, поощрительных пошлин и премий. Но подобные меры в XIX — начале ХХ в. не практиковались, так как требовали затрат, которые не компенсировались увеличением доходов от экспорта. Вывоз поощрялся двумя другими способами: установлением пониженных ставок для перевозки хлебных грузов к портам и «усердным взысканием податей»95. Но эти меры не могли подвигнуть крестьян продавать хлеб, необходимый для их собственных нужд. А торговцам, при недостатке хлеба в стране, оказывалось выгоднее продавать его на внутреннем рынке, чем на внешнем. Известный экономист А.Н. Гурьев иронизировал по поводу заявлений о якобы «голодном экспорте»: «Всем известно, что мы “не доедая” плодимся гораздо быстрее наций, наедающихся досыта. Очевидно, что мы приспособились к “недоеданию” в такой степени, что о вымирании населения и сокращении вследствие этого производства не может быть и речи. Если мы вывозим весьма большое количество хлеба, то единственно по той причине, что не можем продать его внутри страны. Допустим, что нам закрылась бы возможность вывоза; разве мы стали бы тогда “доедать”. Нисколько; сократилось бы производство, а население все-таки не имело бы “покупной способности” для потребления усиленной порции хлеба, как нет этой способности и теперь»96.

Согласно убедительным расчетам М. А. Давыдова, глубоко изучившего проблему на материалах транспортной статистики 1889–1913 гг., тезис о «голодном» экспорте хлеба не подкрепляется эмпирически статистикой производства, экспорта и перевозок97. Во-первых, доля внешнего рынка, достигнув максимума в 1889–1893 гг. — около 22% от чистого сбора хлебов, в последующие годы имела тенденцию снижаться, опустившись до 15% в 1909–1913 гг.98 Повышение доли экспортного хлеба в валовых его сборах, происходившее до 1890-х гг., свидетельствует не о нарастании экзистенциального кризиса в пореформенное время, а о том, что производство зерновых в стране в пореформенное время росло и продовольственные потребности в зерне удовлетворялись, но внутренний рынок не мог поглотить весь избыток произведенного хлеба. Во-вторых, 81,9% прироста вывозных перевозок всех хлебных грузов приходилось на семь степных губерний, имевших огромные избытки товарного хлеба, прежде всего ячменя

ипшеницы, в то время как крестьянство потребляло преимущественно рожь99. Ограничение экспорта привело бы не к росту потребления хлеба в центральных регионах России, а к снижению производства и ударило бы по благосостоянию жителей этих семи губерний и всей страны в целом. Русский экспорт хлеба, как и современный экспорт нефти и газа, на самом деле был «сытым», а не «голодным».

В-третьих, в России на случай неурожая с конца XVIII в. существовала общегосударственная система продовольственной помощи, располагавшая огром-

582

12.2. Мальтузианская концепция революции

ными запасами хлеба. Она работала более или менее удовлетворительно, хотя иногда, в годы чрезвычайных неурожаев, давала сбои, как случилось, например, в 1891–1892 гг.100 Кроме того, крестьянство получало от государства огромную финансовую помощь во время недородов. Например, в неурожай 1891–1892 гг. правительство израсходовало на продовольственную помощь 172 млн руб. (на них куплено и роздано в ссуду 102,5 млн пудов хлеба), что составило 9% всех обыкновенных государственных расходов в эти два года и 28% от военных расходов101. В 1892–1894 гг. из этой суммы землепашцам простили и списали 102 млн руб., или 59% долга. Во время недорода 1906–1907 гг. помощь была еще больше — 192 млн руб., что позволило купить и раздать в ссуду 146,4 млн пудов хлеба. Всего за 1891– 1912 гг. государственные расходы на продовольственную помощь крестьянам составили 488,1 млн руб., из которых они возвратили лишь около половины (57%) долга. Общая сумма долгов и пособий распределялась между губерниями прямо пропорционально плодородию почв и степени распространения в них общинной формы собственности на землю. На восемнадцать дотационных губерний, входивших в Черноземный центр, Среднее и Нижнее Поволжье, а также Приуралье, приходилось почти 90% общеимперского долга и свыше 80% общей продовольственной задолженности всей Европейской России102.

Правительство защищало крестьян и от распродажи имущества, благодаря этому они крайне редко объявлялись банкротами за долги. Например, через Крестьянский банк в 1906–1915 гг. за долги предполагалось продать десятки тысяч десятин надельных земель на общую сумму около 1 млрд руб. Однако множество инструкций мешали банку возвращать просроченные ссуды или конфисковать заложенное имущество у должников. Случаи аукционных распродаж надельной земли за долги предавались широкой огласке, но только для острастки. Вскоре за ними следовали объявления о том, что конфискованы лишь несколько сотен участков. В громадном большинстве крестьянам и представителям администрации удавалось прибегнуть к различным патерналистским механизмам, позволявшим несостоятельным должникам сохранить за собой земли103.

В-четвертых, землепашцы расходовали огромные деньги на водку даже в голодные годы: жители (не только крестьяне) лишь 12 из 90 губерний России всего за два неурожайных года, 1905–1906 гг., выпили водки на 259,7 млн руб. — сумму, превышающую стоимость почти всех кораблей Балтийского и Тихоокеанского флотов империи вместе взятых, а также вооружений, уничтоженных и захваченных японцами в Порт-Артуре, при Цусиме, Ляояне, Мукдене и в других местах сражений104. В 1907–1913 гг. казна получала в среднем в год 772,7 млн руб. дохода от казенной винной монополии — в 2,1 раза больше, чем все расходы на проведение Столыпинской аграрной реформы в эти годы, составившие 362,6 млн руб.105

Когда перед крестьянами вставала альтернатива — водка лично для себя или хлеб для семьи, то огромное их большинство выбирали хлеб, поскольку пагубное пристрастие к алкоголю являлось уделом немногочисленного маргинального слоя. По моим расчетам (табл. 10.3), с 1863 г. по 1906–1910 гг. общее душевое потребление алкоголя в 50 губерниях Европейской России уменьшилось на 16%, но душевые расходы на него увеличились в 2,6 раза вследствие роста цен, составив значительную цифру — 5,73 руб. в год, что в 1,8 раза превышало годовую величину всех налогов и повинностей на человека106. Если бы деревня голодала, она не могла бы тратить на алкоголь столь значительные и все возраставшие сред-

583

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

ства. Это стало возможным только благодаря повышению благосостояния. «Молодцы, донские казаки, — по-детски радовался И. А. Вышнеградский (министр финансов в 1887–1892 гг. — Б. М.), просматривая данные о поступлениях акциза на спирт из области Войска Донского. — Здорово в текущем году выпили»107. Радость министра была вполне уместной — и казна пополнилась, и казаки жить стали лучше. Вышнеградскому приписывается «человеконенавистнический» лозунг «Не доедим, а вывезем!»108. Его коллега по министерству финансов П. Х. Шванебах объясняет происхождение этой легенды: «Не могу забыть возгласа, вырвавшегося у него весной 1891 г., когда при надвигающемся неурожае он стал опасаться отлива золота: «Сами не будем есть, но будем вывозить». Юмор И. А. (Вышнеградского. — Б. М.) и его всегдашняя готовность для дела хоть самому лечь костьми несколько скрашивают жесткость этого изречения»109. У министра, озабоченного созданием золотого запаса для проведения денежной реформы, эти слова вырвались в сердцах, так как надвигавшийся неурожай мог разрушить многолетние усилия правительства и сорвать план введения золотого денежного обращения в России.

Таким образом, схема происхождения экзистенциального кризиса в позднеимперской России, которую отстаивают мальтузианцы, входит в противоречие с фактами — уменьшением смертности, большим естественным приростом населения, повышением благосостояния и грамотности, улучшением антропометрических показателей (длины тела и веса), увеличением расходов на алкоголь, быстрым ростом валового внутреннего продукта и прогрессом сельского хозяйства. Соответственно и реанимируемая ленинская по сути концепция революции 1917 г. с точки зрения теоретической, методической и источниковедческой также не выдерживает критики.

12.2 б. Причина революции: много едоков — мало хлеба

Что касается непосредственных причин Революции 1917 года, то, по мнению мальтузианцев, и Первая мировая война, и революция 1917 г. являлись совершенно неизбежными и необходимыми — требовалось уменьшить число потребителей дефицитного продовольствия. Революция, по сути, стала голодным бунтом

вдвояком смысле. Во-первых, она была инициирована голодным бунтом рабочих

вПетрограде и, во-вторых, голодным бунтом солдат (крестьян в солдатских шинелях), страдавших от малоземелья и голода (до призыва) и враждебно относившихся к власти, не желавшей вторично экспроприировать частновладельческую землю и передать ее крестьянам. Три неразрешимые проблемы встали перед Россией в условиях большой войны: недостаток вооружений, обусловленный технологическим отставанием; недостаток финансов, вызванный народной нищетой и неспособностью землепашцев платить военные налоги; ненадежность армии как следствие крестьянского малоземелья, порождавшего бедность и глубокий социальный раскол в российском обществе. Конкретный механизм кризиса, породивший революцию, был типичным для военной экономики и включал три взаимосвязанных процесса: резкое падение авторитета власти в результате военных поражений; расстройство товарооборота вследствие чрезмерной эмиссии бумажных денег, нехватка продовольствия в городах и голодные бунты; и все возрастающая ненадежность войск — следствие глубокого социального раскола

вобществе. Таким образом, мальтузианцы настаивают на «желудочно-стихий-

584

12.3. Структурно-демографическая концепция революции

ном» характере февральских событий, все проявления недовольства выводят из недостатка земли и продовольствия, подчеркивают неизбежность революции и не допускают других сценариев развития событий110.

Выше, при анализе ленинской концепции революции, мы выяснили, что даже в 1916 — начале 1917 г. продовольственный вопрос сам по себе не мог вызвать революционную ситуацию. Хлеба в стране на самом деле имелось достаточно. Продовольственный кризис являлся виртуальным — его породили провокационные слухи о надвигающемся голоде и введении карточек, намеренно распускаемые и муссируемые оппозицией с целью вызвать волнения

ибеспорядки. И уж во всяком случае кризис не обусловливался малоземельем: производимый в стране хлеб с лихвой удовлетворял все потребности в течение всего XIX — начала ХХ в. и во время Первой мировой войны также — сельскохозяйственное производство с 1913 по 1917 г. включительно сократилась лишь на 8%111. Проблема недостатка вооружения в течение 1916 г. была ликвидирована, фронт стабилизировался. Инфляция сопровождалась ростом оплаты труда, благодаря чему реальная зарплата к 1917 г. либо не снизилась вовсе, либо упала незначительно. Гарнизон Петрограда не голодал. Солдаты подняли бунт из-за нежелания идти на фронт и, вероятно, по причине тяжелых бытовых условий. Гарнизон состоял из учебных частей, которым перед отправкой на фронт предстояло в течение нескольких недель пройти общую военную подготовку. 160 тыс. солдат разместили в казармах, рассчитанных на 20 тыс.112 Бытовые условия, несмотря на удовлетворительное питание, являлись тяжелыми и чисто физически и психологически трудно переносились людьми, только что пришедших из деревни, где привыкли к свободе и простору. Крестьянин, конечно, и в деревне не имел комфортабельного жилья, но все же так скученно, как солдаты, не жил. Средняя площадь крестьянской избы в центральных великороссийских губерниях на рубеже XIX–XX вв. составляла 25–30 кв. метров (включая печь 10–20% общей площади), на которых проживало 6–7 человек, по 4–5 кв. метра на человека113. Поздней осенью и зимой всей семье приходилось ютиться в избе вместе со скотом, но все же всегда имелась возможность разрядиться работой или прогулкой на свежем воздухе, чего солдат был лишен в казарме. О том, насколько важными для солдат являлись условия их содержания, свидетельствует анализ их писем к родным. Среди жалоб вплоть до октября 1916 г. на первом месте стояло недовольство жесткой дисциплиной

ибытовыми условиями, и только в ноябре 1916 — феврале 1917 г. — войной, властями и «угнетателями»114.

12.3. СТРУКТУРНО-ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ

Классическая мальтузианская теория, рассматривающая рост населения как непосредственную причину социально-экономических кризисов, не нашла эмпирического подтверждения не только в России, но и в мировом масштабе. Поэтому ей на смену пришла структурно-демографическая теория, которая модифицирует исходную посылку традиционного мальтузианства: увеличение числа жителей, не обеспеченных продовольствием, вызывает кризис государства не прямо, а косвенно, посредством воздействия на экономические, политические и социальные институты. Новизна такого подхода состоит в двух моментах: во-первых, посту-

585

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

лируется существование лага между кризисом внизу — потреблением народных масс, и кризисом наверху — в элите и государстве; во-вторых, конструируется механизм опосредованного воздействия экзистенциального кризиса на социальные институты (через дефицит государственных финансов, перепроизводство элиты и внутриэлитную конкуренцию, пауперизацию и недовольство крестьянства, возрастание доли молодежи, идеологические конфликты и т. п.). Сущность же концепции осталась прежней, мальтузианской — число жителей растет быстрее ресурсов. С точки зрения сторонников данной концепции, причины русской революции 1917 г. сводились к двум — к быстрому росту социального неравенства и перепроизводству элиты, аналогичному, по сути, общему перенаселению; собственно экзистенциальный кризис состоял в недостатке ресурсов для элиты, а не для народа. Недовольство элит в отличие от недовольства народа напрямую ведет к ослаблению и только в конечном итоге — к развалу государства, революциям и гражданским войнам115.

12.3 а. Воспроизводство элиты в России

Проверим гипотезу о перепроизводстве российской элиты как главном факторе русских революций. Сторонники структурно-демографической теории относят к элите дворян, чиновников, духовенство, купцов, почетных граждан (тех, кого марксисты называют правящим, или господствующим, классом), а к контрэлите — деклассированных представителей старой элиты, новую буржуазию и значительную часть интеллигенции. Почетные граждане и купцы, по крайней мере до 1899 г.116, включали в себя практически всю крупную и среднюю буржуазию (с 1863 г. ежегодный гильдейский сбор составлял для купцов 2-й гильдии 150 руб. (примерно годовой заработок промышленного рабочего), 1-й гильдии — 500 руб.; 3-я гильдия была ликвидирована), а также и значительную часть интеллектуальной элиты. Данные об изменении численности привилегированных страт не подтверждают гипотезу о перепроизводстве элиты: доля любой привилегированной группы в населении страны в 1719–1913 гг. уменьшалась, естественно, сократилась и суммарная их доля — с 4,6 до 2,5%, в том числе в пореформенное время — с 3,2 до 2,5% (табл. 12.5).

Для сравнения: в 1840-е гг. в Пруссии из 16,6 млн жителей дворян насчитывалось 0,75%, духовенства — 0,15%, в Австро-Венгрии из 37 млн населения дворяне составляли 2,0% и духовенство — 0,4%, во Франции из 38 млн жителей дворян и чиновников насчитывалось 3,5%, духовенства — 0,15%, купцов и фабрикантов — 0,7%, в Великобритании из 27,8 млн на долю дворянства приходилось 0,9%, гражданских, военных и морских чинов — 3,6%, духовных, правоведов и врачей — 1,8%, ученых — 1,8%117. Как видим, только в Пруссии относительная численность элиты была ниже, чем в России, по причине неполного учета лиц

свысшим образованием, крупной буржуазии и чиновников (доля последних в 1861 г. составляла около 1,5%118, и они лишь в незначительной степени принадлежали к дворянству). В середине XIX в. по валовому внутреннему продукту на человека Россия находилась примерно на уровне Австро-Венгрии, в 2 раза уступала Германии и Франции и в 3 раза Великобритании119. Таким образом,

сточки зрения ресурсной базы у элиты, в середине XIX в. пять стран мало отличались друг от друга. Во второй половине XIX — начале ХХ в. численность элиты в западноевропейских странах увеличивалась быстрее, чем в России.

586

12.3. Структурно-демографическая концепция революции

Примечание:* Общая численность купцов и почетных граждан на 1913 г. экстраполирована по среднегодовому темпу прироста за 1858–1897 гг.

Источник: Миронов Б. Н. Социальная история. Т. 1. С. 115, 129, 130.

Если российскую элиту идентифицировать на основании образования, то и в этом случае не приходится говорить о ее перепроизводстве относительно ресурсов. Доля людей с высшим образованием среди лиц в возрасте от 20 лет и старше составила в конце 1850-х гг. приблизительно 0,12%120, в 1897 г. — 0,23%, в 1939 г. — 1,21%. Интерполяция по средним темпам возрастания доли лиц с высшим образованием за 1897–1939 гг. позволяет оценить процент интеллектуальной элиты на 1917 г. как 0,51121 (табл. 12.6).

Таблица 12.6

Численность лиц с высшим и средним образованием в Европейской России в 1850-е, 1897, 1917 и 1939 гг. (среди лиц в возрасте 20 лет и старше)

Примечания: * Данные получены методом передвижки когорт по данным переписи 1897 г. **Данные получены методом интерполяции по данным переписей 1897 г. и 1939 г.

Источники: Подсчитано по: Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 г. СПб., 1905. Т. 1. С. 198 (далее: Общий свод); Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги: Россия/В. Б. Жиромская (сост.). СПб., 1999. С. 30, 104.

587

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

Как видим, доля лиц с высшим образованием в пореформенное время возросла лишь на 0,39%. Если же к элите отнести лиц не только с высшим, но и с полным средним образованием, то в 1861–1917 гг. их доля в населении возросла с 0,9 до 4%. Однако национальный доход на душу населения за это время увеличился в 3,84 раза122, в стране проходила индустриализация и культурная революция, вследствие чего спрос на умственный труд со стороны сельского хозяйства, промышленности, транспорта, сферы услуг, а также учреждений церкви, государства, образования, культуры и суда также существенно вырос. О неудовлетворенном спросе на квалифицированный труд свидетельствует более быстрый рост заработной платы у белых воротничков сравнительно с рабочими. Например, с 1870-х гг. по 1911–1913 гг. номинальный средний годовой заработок фабрично-заводских рабочих поднялся примерно на 33% (табл. 9.12 в Главе 9), а учителей земских школ — на 188%123. Следовательно, в 1870-е гг. жалованье у учителей было в 1,4 раза ниже, чем у пролетариев, а в 1913 г. — в 1,5 раза выше.

Число жителей в России за 1863–1913 гг. возросло в 2,3 раза, а число работников квалифицированного умственного труда в сфере образования, медицины, культуры и науки — более чем в 8–10 раз (табл. 12.7).

Таблица 12.7

Изменение числа учреждений образования, культуры, медицины, учащихся и средств массовой информации в России, 1832–1913 гг. (без Польши и Финляндии)

Примечания: * Без духовных семинарий, епархиальных училищ и военных учебных заведений. ** Оценка по соотношению числа учителей и учащихся в 1914 г.

Источники: Миронов Б. Н. Социальная история. Т. 2. С. 377, 385–387; Народное хозяйство СССР

в 1958 году: Статистический ежегодник. М., 1959. С. 812, 831, 851, 882; Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР (вторая половина XIX в.)/А. И. Пискунов (ред.). М., 1991. С. 521–531, 540; Статистика произведений печати, вышедших в России в 1913 году. СПб., 1915. С. 8–9, 112–113.

Большой спрос на квалифицированные кадры предъявляли судебные органы, земства и городские думы, введенные в результате реформ, а также средства мас-

588

12.3. Структурно-демографическая концепция революции

совой информации, театры, издательства, банки и, конечно, промышленность124. По данным всеобщей переписи 1897 г., в империи без Польши насчитывалось около полумиллиона лиц, занятых квалифицированным умственным трудом, — чиновники, врачи, учителя, юристы, люди свободных профессий, инженеры125. Их число в 1897–1914 гг. стремительно росло: врачей — в 1,4 раза, чиновников — в 1,7 раза, учителей — в 2,4 раза. Быстрый рост экономики обеспечивал работой выпускников вузов, число которых за 1860–1913 гг., по ориентировочной оценке, возросло в 15 раз. Имеющиеся данные позволяют предположить, что спрос на умственный труд обгонял предложение.

Наибольшие сложности с трудоустройством в XIX в. встречало духовенство, так как количество штатных должностей регулировалось и ограничивалось государством. Например, в 1830 г. насчитывалось 430 безместных претендентов, закончивших духовные семинарии126. Однако в то же время в целом по империи имелось 5466 вакантных мест для православных священников и дьяконов. То же наблюдалось и в пореформенное время, вплоть до 1917 г.: в одних епархиях ощущался недостаток кадров, в других избыток. Число вакансий изменялось ежегодно. Иногда фактическая численность духовенства превышала штатное положение, но в итоге, как правило, вакансий было больше, чем претендентов. Например, на начало 1911 г.— последнего года, за который имеются всероссийские сведения, в империи по ведомству православного вероисповедания насчитывалось 2754 вакансии на должности священно- и церковнослужителей, что составляло 2,5% от общего числа мест. Существенный дефицит в кадрах наблюдался в епархиях Воронежской, Орловской, Черниговской и в Сибири, по 1–3 вакансии имелось в Астраханской, Варшавской, Холмской; не имелось свободных мест во Владимирской, Волынской, Калужской, Московской, Полоцкой. В бедных или отдаленных приходах должность оставалась незамещенной в течение 2–5 лет и более127 (табл. 12.8).

Таблица 12.8

Штатные и вакантные должности в Российской империи по ведомству православного исповедания в 1910 г.

Источник: Подсчитано по: Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1910 год. СПб., 1913. Табл. С. 24–27.

589