Литература к зачету Кириллова (часть 3) / Миронов Б.Н. - Благосостояние населения и революции в имперской России - 2012

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

Еще одна особенность российского рабочего движения — высокая политизированность. На Западе пролетарии участвовали в стачках в основном ради защиты своих групповых экономических интересов; политикой занимались преимущественно профсоюзные боcсы и политические партии, а граждане — только в свободное от работы время. Например, в США в 1895–1905 гг. политических забастовок вообще не наблюдалось: рабочих беспокоили зарплата, продолжительность трудового дня, работа профсоюзов и другие житейские дела (табл. 12.33).

Таблица 12.33

Причины забастовок в США в 1895–1905 гг.

Источник: Historical Statistics of the United States. Pt. 1. P. 179.

В России борьба за экономические интересы сочеталась с политическим движением, причем как до, так и после принятия конституции, создания парламента и легализации деятельности политических партий в 1905 г. В 1905–1907 гг. доля политических стачек составила 48,7%, а в 1912–1914 гг. — 59,4% от всех стачек (табл. 12.29). Другими словами, российские пролетарии занимались политикой в рабочее время, хотя это несло большие убытки не только забастовщикам, но и предпринимателям. По подсчетам В. Е. Варзара, потери промышленности за 14 лет, 1895–1908 гг., составили 190,2 млн руб. (примерно 1,5% ВВП России за 1900 г.) за счет недовыпущенной продукции, а проигрыш пролетариев — 25,4 млн по причине уменьшения заработка289.

Если экономические стачки могли быть и нередко являлись инициативой рабочих конкретного предприятия, то политические стачки, как правило, — результат пропаганды и агитации со стороны. Хорошо известно: все просоциалистические партии использовали рабочее движение для давления на правительство, и не пренебрегали этим средством и либералы. Именно поэтому мы видим всплеск забастовочного движения именно в те годы, когда противостояние правительства и оппозиции достигало высокой отметки — в 1905–1907 гг. и 1912– 1914 гг. Вот, например, объяснение фабричными инспекторами поводов сугубо

630

12.7. Институциональная концепция революции

политических забастовок, получивших название «демонстративно-политиче- ских», в 1912 г.: «Поводами демонстративно-политических забастовок в 1912 г. выставлялись: события на Ленских приисках, события на Нерчинской каторге, приговор над севастопольскими матросами, выборы в Государственную Думу, страховые законы 23 июня 1912 г. (рабочие не хотели делать взносы в больничные кассы. — Б. М.) и прочее. Участвовали в политических забастовках, как и следовало ожидать, главным образом, пролетарии С.-Петербурга и отчасти Москвы. Провинция проявляла значительно меньшую склонность к забастовкам этого рода»290. Перечисленные поводы забастовок и места их проведения красноречиво свидетельствуют о том, кто являлся их застрельщиком.

Таким образом, относительная депривация хорошо объясняет рост протестных движений в пореформенной России и особенно в период Первой мировой войны, когда депривация стала двойной, или прогрессирующей, — относительно претензий и относительно довоенного положения. Растущие ожидания натолкнулись на внезапное ухудшение условий жизни, а неудачи на фронте и большие военные потери отняли оптимизм и веру в конечную победу, что оказалось особенно болезненным. Здесь мы встречаемся с примером, идеально подходящим под теорию революции «J-кривая» Дж. Дэвиса (подробнее о ней ниже)291.

12.7. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ КОНЦЕПЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ

В 2004 г. В. А. Мау и И. В. Стародубровская предложили и обосновали институциональную концепцию революции. Выдвигая на первое место экономические процессы, концепция, однако, учитывает также политические, социальные и культурно-психологические факторы292. Авторы исходят из институциональной теории. Согласно ей в основе социальных сдвигов лежат изменения общественных институтов — законов, правил, норм, а также традиций, верований и т. п. Основоположник теории Д. Норт определяет институты как «правила игры» в обществе: «институты представляют собой рамки, в пределах которых люди взаимодействуют друг с другом. <…> Они состоят из формальных писаных правил и обычно неписаных кодексов поведения, которые лежат глубже формальных правил и дополняют их»293. Но в институциональной теории основной акцент делается на эволюционном развитии, так как институты изменяются долго, медленно и постепенно. Резкие, революционные скачки остаются на периферии анализа — революции рассматриваются как внешний фактор, способный в какой-то степени повлиять на развитие институтов, но не как внутреннее порождение самой институциональной системы в ее взаимодействии с другими факторами развития общества294. Мау и Стародубровская адаптируют институциональную теорию для объяснения революции.

Утверждение в обществе новых институтов всегда происходит долго, болезненно и противоречиво, так как в прежней структуре существуют институциональные отношения, препятствующие гибкому приспособлению социума к новым условиям. Они называются встроенными ограничителями. «Экономические ограничители — это такие экономические формы и отношения, которые либо совсем не способны реагировать на изменение экономических условий, либо реагируют на них совершенно неадекватно. Наиболее очевидные примеры — средневековая цеховая система в городах и общинные отношения в деревне»295.

631

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

Социальные ограничители включают в себя различные формальные и неформальные механизмы, затрудняющие горизонтальную и вертикальную мобильность. Они препятствуют приведению в соответствие реального экономического и общественного положения и формального статуса индивидов и социальных групп, а также изменению статуса в соответствии с новыми экономическими возможностями и потребностями. Например, сословная система, крепостное право и его пережитки, гендерная дискриминация, юридические запреты на занятие гражданской и военной службой и т. п. Политические ограничители — это законы и обычаи, исключающие возможность «в рамках легальных политических механизмов сменить господствующий режим и его политический курс», с одной стороны, и «обеспечить политическое представительство новых экономически влиятельных кругов, дать им институциональные возможности защиты собственных интересов» — с другой. Психологические ограничители — стереотипы, оставшиеся от традиционного общества в экономической, политической, культурной и религиозной сферах, препятствующие трансформации старой культуры. Например, например, широко распространенные в массах представления о божественном происхождении монархии могут препятствовать снятию политических ограничителей и демократизации общества. Представления о греховности работы

впраздники, ссуды под процент или стремления к прибыли могут блокировать развитие буржуазной трудовой этики, кредитных учреждений и предприятий капиталистического типа.

Преодоление ограничителей по общему правилу происходит в ходе реформ «сверху». Общество, вступившее в эпоху преобразования институциональной системы, становится социально и политически нестабильным, попадает в «зону риска». Если мирный эволюционный путь проходит успешно, с его окончанием общество выходит из «зоны риска». Если же нет, то происходит революция, разрушающая насильственным путем мешающие развитию ограничители и тем самым открывающая дорогу утверждению новой институциональной системы.

Революционная ситуация складывается постепенно. Как ни парадоксально, ей, как правило, предшествует длительное и бурное (по меркам своего времени) экономическое развитие и значительные структурные сдвиги в экономике и обществе. «Нет ничего более ошибочного, — заметил автор классического труда по истории революций К. Бринтон, — чем представлять себе старый режим угасающей тиранией, которая, катясь к своему финалу, доводит до предела деспотическое безразличие к протесту доведенных до крайности подданных»296. Мау и Стародубровская также подчеркивают, что «революции не характерны для стабильного общества, в котором отсутствуют динамичные изменения. Они неразрывно связаны с феноменом экономического роста. Причем предпосылки революций могут сформироваться не в любой момент, а лишь на особых переломных этапах», названных ими «кризисами экономического роста»297. Под экономическим ростом авторы имеют в виду не простое увеличение валового продукта, а существенное превышение темпов роста производства над темпами роста населения

вдолгосрочной перспективе298. Интересно, что согласно концепции Н. Д. Кондратьева, наибольшее число социальных потрясений приходится именно на периоды повышательной волны каждого большого экономического цикла299.

Таким образом, именно быстрый экономический рост является важнейшей предпосылкой революции, и подобная зависимость «характерна практически для

632

12.7. Институциональная концепция революции

всех стран, переживших полномасштабные революции» в период ранней модернизации»300. Нидерландской революции XVI в. предшествовал быстрый экономический рост, затронувший как промышленность, так и сельское хозяйство. В Англии с середины XVI в. и до начала революции и гражданской войны наблюдался значительный промышленный подъем. Во Франции активное преобразование сельского хозяйства начинается со второй половины XVIII в., а период с 1760 по 1790 г. характеризуется промышленным прогрессом и рассматривается как первая фаза промышленной революции. Германия в период, предшествующий революции 1848 г., переживала промышленный переворот и экономический рост. То же наблюдалось за пределами Европы (в Мексике, Иране и других странах). Предреволюционные режимы и здесь проводили сознательную политику активной индустриализации и ломки традиционных структур, опираясь в первую очередь на широкое привлечение иностранного капитала301. Обусловленность вызревания предпосылок революции быстрым экономическим развитием неоднократно подчеркивалась и другими исследователями302. В одной из своих ранних работ, ставшей классикой по проблемам модернизации, С. Хантингтон констатировал наличие «прямой связи между быстрым экономическим ростом

иполитической нестабильностью»303. Известный американский экономист и социолог М. Олсон считал быстрый экономический рост «важнейшим дестабилизирующим фактором», более того — «основной силой, ведущей к революции

исоциальной нестабильности»304.

Зависимость между экономическим ростом и социальной нестабильностью в обществе обусловливается двумя причинами. Во-первых, динамичное экономическое развитие подрывает основы традиционной социальной структуры, ведет к масштабному перераспределению богатства и возникновению новых экономически значимых социальные сил. «Однако этот процесс наталкивался на традиционные социальные рамки и барьеры, не позволяющие привести стратификацию по статусу и доступу к власти в соответствие с новым распределением богатства. <…> Под давлением новых обстоятельств традиционная система постепенно трансформировалась, однако не отмирала полностью, — старые и новые элементы в ней сосуществовали и вступали в непримиримое противоречие. Наложение новой стратификации, возникшей в результате экономического развития, на традиционную статусную систему приводило к возникновению специфического феномена — предреволюционной фрагментации общества» — «резкому усложнению его социальной структуры, вызванному размыванием границ и размежеванием интересов в рамках традиционных классов и групп, а также возникновением новых социальных сил, не вписывающихся в прежнюю систему. <...> Фрагментация — это результат давления новых процессов, порождаемых динамичными экономическими изменениями, на встроенные ограничители в социальной структуре». Она охватывает все слои общества, но, прежде всего, элиту305.

Во-вторых, экономический прогресс и вызываемая им фрагментация общества приводят к резкому ослаблению государственной власти в стране. «Власть постоянно испытывает давление несовместимых требований — различные социальные слои и элитные группы ждут от нее диаметрально противоположных действий. Чьи бы интересы она ни пыталась удовлетворить, это неизбежно вызывает все большее сопротивление остальных. Власть начинает метаться, то идя

633

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

на поводу у радикальных настроений, то пытаясь спрятаться в привычных рамках традиционной системы, то проявляя излишнюю жесткость, то соглашаясь на бессмысленные компромиссы. В результате режим становится еще более уязвимым, теряя свою базу и среди традиционных сторонников, и во вновь возникающих социальных слоях. Он вызывает всеобщее недовольство, хотя и по противоположным причинам»306.

Однако социальная фрагментация общества и ослабление государства делают революцию возможной, но не обязательной. Например, Ч. Тилли только в Европе насчитал 707 революционных ситуаций за 500 лет (1492–1991 гг.), при этом настоящие социально-политические революции произошли несколько раз, хотя имелось немало примеров, когда правительство было свергнуто или временно лишено власти307. Требуются дополнительные факторы, превращающие революции в реальность. Это могут быть (1) крупное военное поражение или неудачная кровопролитная война, (2) суровый экономический кризис (ибо экономический рост имеет циклическую природу и никогда не проходит гладко), (3) сочетание того и другого, что точно сформулировал Дж. Дэвис: «В большинстве случаев революции происходят, когда длительный период поступательного экономического

исоциального развития сменяется коротким периодом резкого спада. На первом этапе решающее воздействие на умы людей данного общества неизбежно оказывает ожидание возможности и впредь удовлетворять растущие потребности. На втором этапе, когда реальность расходится с ожиданиями, на смену приходит чувство тревоги и разочарования»308. Двойная, или прогрессирующая, депривация — относительно претензий и относительно прежних реальных достижений — бывает особенно болезненной. Люди приобретали революционный настрой из-за опасения потерять то, чего им с таким трудом удалось достигнуть. Прогрессирующая депривация, считает Дэвис, являлась причиной всех великих революций в истории (так называемая теория «J-кривой»)309.

Институциональная концепция революции отвергает марксистскую социологию истории с ее неизбежными межклассовыми войнами и революциями как локомотивами истории, делая акцент на автономности государства и государственной бюрократии в противовес взглядам К. Маркса на государство как на комитет по управлению делами правящего класса. Кроме того, в институциональной

имарксистской концепциях есть и другие расхождения. В первом случае революция признается одним из возможных, но не самым главным способом решения социально-экономических проблем, во втором — единственным и совершенно необходимым. В институциональной концепции капиталистическое общество рассматривается как достаточно устойчивое, способное к саморазвитию, в марксистской — как социально нестабильное, чреватое революцией и в принципе не способное к радикальным реформам. Первая концепция признает возможность повышения благосостояния широких слоев населения при капитализме, вторая говорит о тенденции к обеднению трудящихся, усилению неравенства и эксплуатации. Единственное, пожалуй, что объединяет институциональную и марксистскую концепции революции — это системный взгляд на общество.

По мнению Мау и Стародубровской, Русская революция 1917 года по своим основным характеристикам не имеет принципиальных отличий от европейских революций более раннего времени. Вследствие большого значения экономического фактора в ее происхождении, революция является экономико-по-

634

12.8. Революции в ракурсе модернизационной парадигмы

литическим, а не чисто политическим процессом. Бесперспективно искать один универсальный фактор, объясняющий предреволюционный кризис, — будь то экономический или политический. Во время революционных ситуаций общество сталкивается с целым комплексом проблем, требующих кардинальных изменений в механизмах его функционирования. «Причины, ход и результаты революции 1917 года можно объяснить одновременным резким обострением трех групп противоречий. Во-первых, это противоречия, типичные для периода ранней индустриализации, они отражают сложности преобразований в огромной крестьянской стране и диктуют необходимость того или иного, но достаточно радикального, решения аграрного вопроса. Во-вторых, это противоречия догоняющей индустриализации в отсталой стране. Они требуют мобилизации финансовых ресурсов, активного перераспределения ресурсов из традиционных отраслей хозяйства в новые промышленные сектора экономики. Наконец, в-третьих, это противоречия, связанные с тем, что кризис ранней модернизации в России наложился на формирование предпосылок кризиса зрелого индустриального общества. И этот фактор в стране, достаточно далеко продвинувшейся по пути индустриализации, не мог не сказаться на формах предреволюционного кризиса»310.

На мой взгляд, институциональная концепция удачно синтезирует все вышеперечисленные концепции революции и хорошо объясняет происхождение Русской революции 1917 г. Бурный экономический рост и всесторонняя трансформация российского социума создали высокий накал социальной напряженности в обществе и ввели страну в зону риска. Реформы «сверху» устраняли один за другим мешавшие модернизации ограничители, встроенные в традиционную институциональную систему (круговую поруку, мещанские общества

ицехи, передельную общину, сословные ограничения социальной мобильности, монополию коронной бюрократии и монарха на власть, законы, ущемлявшие гражданские права и т. д.), и тем самым создавали возможность избежать революции. Поскольку смена институциональных систем — длительный, болезненный

ипротиворечивый процесс, для выхода из зоны риска требовалось значительное время — хотя бы лет двадцать, как говорил П. А. Столыпин, социального покоя.

Но этому помешала война, нарушившая эволюционный путь развития. Тяготы войны, помноженные на безответственное поведение либеральных и революционных элит и ослабление государственной власти, оказались непереносимыми для общества. Страна погрузилась в революцию, проходившую в соответствии с классической моделью — кризис «старого режима»; установление власти «умеренных»; победа радикалов, создающих «царство террора и добродетели»; термидор, или контрреволюционный переворот, и постреволюционная диктатура.

12.8. РЕВОЛЮЦИИ В РАКУРСЕ МОДЕРНИЗАЦИОННОЙ ПАРАДИГМЫ

Вопрос о социальных, экономических и политических последствиях российской модернизации я рассмотрел в главе 11, где было установлено: прогресс сопровождался негативными последствиями — дезорганизацией государственных

иобщественных структур и дезориентацией людей, ростом напряженности

иконфликтности в социуме. Общество испытало так называемую травму социальных изменений, или аномию успеха. «Прогрессивные по своей сути изменения, имеющие позитивные результаты, обнаруживают свою негативную сторону

635

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

именно в силу того, что являются изменениями, что нарушают установившийся, стабильный порядок, прерывают непрерывность, нарушают равновесие, ставят под сомнение или лишают смысла прежние навыки и привычки»311. Положение усугублялось незавершенностью модернизации на тот момент, когда на страну обрушилось тяжелейшее испытание Первой мировой войной. Бремя войны, напомним, не выдержала даже такая во всех отношениях модернизированная страна, как Германия. Ввиду этого насущные болезненные российские общественные проблемы оказались не решенными. Вспомним эти проблемы.

Как и кому управлять страной? Вопрос о власти является главным во время любой революции. Политическое развитие страны после Великих реформ следует признать достаточно успешным. Российская государственность эволюционировала от самодержавия к конституционной монархии и в 1905–1906 гг. стала таковой. После 1905 г. появились свободная пресса, общественное мнение, политические партии, тысячи добровольных ассоциаций — все элементы гражданского общества 312. В принципе сформировался механизм, обеспечивающий передачу общественных настроений, желаний, требований от общества к властным структурам, и контроль за их исполнением посредством законодательных учреждений, прессы, общественного мнения, добровольных ассоциаций. Если в середине XIX в. последних насчитывалось несколько десятков, то накануне Первой мировой войны общее число (благотворительных, религиозных, студенческих, профсоюзных, клубов и других обществ)

вимперии без Польши и Финляндии превысило 51 тыс.: 19,7 тыс. православных церковно-приходских попечительств (в 1902 г.), 13 тыс. кредитных и ссудно-сберегательных товариществ, 8,7 тыс. потребительских кооперативов, 4,7 тыс. сельскохозяйственных обществ, более 5 тыс. благотворительных обществ (4958 в 1898 г.) и сотни ассоциаций другой специализации, включавшие миллионы человек — только кооперативы всех видов охватывали около 9 млн членов. По мнению новейших исследователей, кооперативы являлись важным фактором формирования гражданского общества. И в обеих столицах, и в особенности в провинции кооператоры сыграли исключительную роль в подготовке и в осуществлении Февральского переворота и в самоорганизации органов власти на местах после него313. Во время войны, воспользовавшись слабостью правительства, либеральная оппозиция под лозунгом помощи жертвам войны создала массу новых общественных ассоциаций, в том числе всероссийского масштаба, что до войны запрещалось: Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, Всероссийский союз городов, объединенный Главный по снабжению армии комитет Всероссийского земского и городского союзов (Земгор), Центральный военно-промышленный комитет. В 1915 г. сеть этих тесно связанных организаций покрыла всю Россию 314. За время войны число добровольных организаций, если ориентироваться на увеличение количества кооперативов (с 26,5 тыс. до 63–64 тыс.), существенно возросло. Даже

вслучае неизменности количества ассоциаций других видов, все равно к осени 1917 г. их общее число превысило 90 тыс., охватив до половины взрослых мужчин страны 315. Набирали силу добровольные ассоциации буржуазии. Десятки биржевых обществ, съездов промышленников, обществ фабрикантов и заводчиков лоббировали региональные и отраслевые интересы предпринимателей перед государством и рабочими 316.

636

12.8. Революции в ракурсе модернизационной парадигмы

Политический процесс в пореформенный период претерпел кардинальные перемены. Исполнение его важнейших функций (социализации, рекрутирования элиты, коммуникации, артикуляции и агрегации интересов, определения и осуществления политического курса, вынесения судебных решений) перешло от разного рода коронных учреждений, традиционных институтов и органов сословного управления к средствам массовой информации, добровольным ассоциациям, парламенту, политическим партиям, школе всех уровней и литературе. Сдвиг

всоотношении сил в пользу общественности вызвал, с одной стороны, опасение императора потерять свое доминирующее положение в управлении государством, с другой — желание общественности разделить с царем и правительством власть пропорционально фактическому соотношению сил. На этой почве между ними естественно возникло противостояние. В его основе лежала борьба за власть. Ли- берально-радикальная интеллигенция чувствовала в себе силы и знания вывести Россию из тяжелого положения, в котором, по ее мнению, находилась страна, поэтому претендовала на роль избавителя от недуга и, следовательно, на власть лечить, помогать и управлять. «Мы, как ответственная оппозиция, несомненно, стремились к власти и шли по пути к ней», — отвечал П. Н. Милюков 27 февраля 1917 г. на вопрос Н. Н. Суханова: «Какова позиция ваших кругов, Прогрессивного блока, Временного комитета Государственной думы? Предполагаете ли вы взять власть в свои руки»?317 Однако претензии оказались чрезмерными. Как пророчески заметил И. И. Толстой в 1906 г.: «Мне кажется, что “кадеты” слишком много надеются на себя и очень мало надеются на народ; отсюда все их недомолвки и расшаркивания в ту сторону, где они боятся встретить слишком большой радикализм, могущий повредить им, не принесши пользы народу: они уверены, что они лучше знают, что нужно народу, чем он сам»318..

Большие и неоспоримые успехи страны обусловили возникновение сильного гражданского общества, способного бросить вызов старой элите и государству. Именно в борьбе за власть между разными группами элит заключалась непосредственная причина революции: контрэлита в лице лидеров либерально-радикальной общественности хотела сама руководить модернизационным процессом и на революционной волне отнять власть у старой элиты — романовской династии и консервативной бюрократии.

Верховная власть и правительство так именно и понимали цели оппозиции. По определению начальника канцелярии министра двора

в1900–1916 гг. А. А. Мосолова, «так называ-

637

12. К вопросу о предпосылках и причинах Русской революции 1917 года

щая — потребность в великой цели, пусть и иллюзорной, способной наполнить жизнь смыслом и красотой, позволявшей ощущать себя частью чего-то великого, героического и благородного. Как заметил известный петербургский писатель А. М. Мелихов: «Существование несчастного народа и страны в состоянии деградации выдвигало на передний план народных заступников, спасающих Россию от коллапса. При этом и народ изображался чистой жертвой и “заступники” состояли из одной лишь жертвенности, свободной от корыстных и суетных побуждений. Когда юный Пушкин верил в подобную сказку — в то, что человеческие страдания порождаются исключительно злобностью “тиранов”, а не силами природы, в том числе и человеческой — он тоже призывал к тираноборчеству, но когда ему открылось, что проблема неизмеримо сложнее, он и написал: “зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли нам равно?”»320 Существовала и жажда мученичества. Как признавался известный революционный деятель В. А. Зайцев (1842–1882): «Мы были глубоко убеждены в том, что боремся за счастье всего человечества, и каждый из нас охотно пошел бы на эшафот и сложил свою голову за Молешотта и Дарвина»321.

Оппоненты самодержавия, в большинстве своем, рассматривали сильное государство как политический идеал и как конкретный инструмент, с помощью которого можно покончить с отсталостью страны. Борьба шла в первую очередь по вопросу о том, как лучше использовать государство, чтобы сделать российскую жизнь райской322. Это представляется совершенно естественным и логичным, учитывая возросшую силу гражданского общества. Плохое в другом — два последних императора и общественность не проявили необходимых в данной ситуации терпимости, мудрости и дальновидности. И. И. Толстой заметил: «Милюков все-таки фанатик, влюбленный в собственный ум, и как таковому ему многое простится, но неужели наша интеллигенция так мало способна спокойно рассуждать, что повторит, по программе, все ошибки первой Думы? Немного побольше такта и немного меньше самообожания и самодовольства — и сами они удивились бы, чего можно достигнуть в России самыми простыми мерами, на которые, наверно, пошло бы и правительство: правда, прощай тогда мишурная слава смелых борцов за идеи и мучеников демократизма! Но зато какая славная страница в истории Родины!»323 Политические уступки давались трудно. Однако монархия шла на них, хотя и неохотно, а иногда под дулом пистолета, провоцируя тем самым общественность на решительные, в том числе на террористические и революционные действия. Верховная власть предпочитала медленные, постепенные преобразования. Оппозиция же не хотела ждать, полагая, что это простые уловки. «У Февральской революции — глубокие корни, — полагал А. И. Солженицын. — Это — долгое взаимное ожесточение образованного общества и власти, которое делало невозможным никакие компромиссы, никакие конструктивные государственные выходы. И наибольшая ответственность — конечно, на власти: за крушение корабля — кто отвечает больше капитана?» 324 Однако один из лидеров кадетов В. А. Маклаков уже в эмиграции признал: в развязывании гражданской войны между властью и оппозицией «вина общественности, пожалуй, больше, чем власти»325. Другой известный деятель кадетской партии и, как ее называли, «единственный мужчина в кадетском ЦК», А. В. Тыркова-Вильямс, будучи уже в эмиграции, вину возлагала на обе стороны: «Если бы мы и правительство умели и хотели сговариваться, не болтались бы мы теперь по чужим домам. Но в интел-

638

12.8. Революции в ракурсе модернизационной парадигмы

лигенции была тупая гордость своей несговорчивостью, одержимость протопопа Аввакума сидела даже в лягушачье-холодном Милюкове. И он, как многия наши юристы, предпочитал произносить в Думе речи принципиальные, согласные с учебниками Листа и других сушеных профессоров, чем создавать в стране мирное, постепенное благополучие» 326.

Союз старой и новой элиты, оппозиции с верховной властью, по крайней мере — на время войны, являлся бы наиболее прагматичным и рациональным решением политического спора. Вопреки этому во время Первой мировой войны противостояние обострилось до крайности. Оппозиция, опасаясь, что победа армии, руководимой императором, укрепит монархию, и, будучи уверенной в своих силах и способности привести страну к победе, воспользовалась временным ослаблением царского правительства и свергла его. Однако Временному правительству не удалось остановить расширение и углубление кризиса и расползание революции. Произошел Октябрьский переворот (в его подготовке принимали участие и иностранные деньги 327). За ним последовал выход из войны, вследствие чего все плоды победы достались бывшим союзникам. В ноябре 1918 г., через год после Октябрьского переворота, Антанта выиграла войну без России, а с Россией это, конечно, случилось бы раньше. Шесть, максимум десять месяцев терпения,

иРоссия оказалась бы в числе стран-победительниц, а победа в войне предотвратила бы революцию и гражданскую войну.

Новая элита оказалась плохим управленцем, не способным «оседлать революцию», в значительной степени потому, что стала заложницей своего прекраснодушного демократизма. А. В. Тыркова-Вильямс поставила совершенно правильный диагноз: «Слишком быстро стало выясняться, что кадеты не в силах справиться с выпавшей им исторической ролью. <…> Добросовестные, начитанные, от всего сердца преданные России кадеты, среди которых были люди очень неглупые, не справлялись со своей новой задачей, не сумели превратиться из оппозиции в правительство. Почему? Условия были исключительно неблагоприятные и совершенно неподходящие для кадетской психологии»328. Этот диагноз поддержал и обосновал Р. Пайпс: «Интеллигенция сильно недооценивала трудности управления Россией: согласно интеллигентским воззрениям, демократия представляла собой не результат терпеливой эволюции устоев и учреждений, но естественное для человека состояние, благотворному влиянию которого не дает проявиться царский деспотизм» 329. Придя к власти, она не захотела, да, пожалуй, уже и не могла отказаться от своей программы и тактики, а когда попыталась, то потеряла доверие и поддержку демоса. Между тем, в условиях войны ставка на демократию как на главное средство решения накопившихся проблем являлась крупным просчетом. Правительства всех воюющих стран, включая Великобританию и Францию, отвечая на вызовы войны, усиливали государственное вмешательство во все сферы жизни, ограничивали демократические свободы, несмотря на сильное общественное недовольство и протесты. Напротив, Временное правительство вопреки здравому смыслу проводило реформы, направленные на демократизацию и либерализацию всех сфер жизни, в том числе децентрализацию и демократизацию местного управления, что привело Центр к почти полной потере способности управлять провинцией330. Вот перечень только наиболее важных реформ: самая широкая в российской истории политическая

ивоинско-уголовная амнистия (к концу марта из 155 тыс. заключенных в тюрь-

639