Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 1. Монография
.pdf
.
Едва ли не в таком неблагоприятном для свободы печати направлении кроется одна из главных причин неудовлетворительного действия реформ -х гг. Без свободы слова новые свободные учреждения неизбежно обречены были на захирение³⁶, так как гласность
для них, по верному замечанию Каткова, то же, что воздух для организма
³⁶
³⁷
.
³⁷
См. Собрание сочинений И. С. Аксакова, , .
Московск. Ведом., . № .
ПЕРВЫЕ ШАГИ БЕСЦЕНЗУРНОЙ ПЕЧАТИ
( -)
Чтобы было в государстве благоденствие, необходимо нужно, чтобы все,
что составляет жизнь души человеческой, жило без всякого утеснения.
Жуковский
Свобода мысли такое святое дело, что правом гражданства должны поль-
зоваться даже такие мысли, которые кажутся нам несправедливыми.
М. Салтыков
.
Тридцать лет тому назад имело место довольно крупное в истории на-
шей общественной жизни событие: сентября г. впервые за все
время существования русской печати вышли в свет, в силу закона
апреля г., произведения печатного слова без предварительного
цензурного просмотра и одобрения.
Освобождению печати от предварительной цензуры предшество-
вало устройство того учреждения, в котором должно было сосредоточиться общее руководство, надзор и карательная деятельность относительно произведений словесности — Главного управления по делам
печати. Оно было открыто сентября министром внутренних дел
П. А. Валуевым в присутствии председателя комиссии, выработав-
шей закон апреля, кн. Д. А. Оболенского. В состав главного управле-
ния вошли: в качестве председателя, начальник его, бывший предсе-
датель московского цензурного комитета, сенатор М. П. Щербинин;
на правах членов: бывший председатель С.-Петербургского цензурного комитета, служивший в
го Совета по делам книгопечатания Гончаров и Варадинов, заведывавший делами означенного совета, Фукс, состоявший по военному
ведомству Толстой, правителем канцелярии был назначен П. А. (впо-
следствии граф) Капнист. После молебствия, совершенного в поме-
отделении, Турунов, члены бывше-
.
щении Главного управления, министр произнес речь, в которой ука-
зал на важную роль, выпадающую на долю нового учреждения
.
¹
сентября в официальном органе Министерства внутренних дел,
в Северной Почте, появилась передовая статья, разъяснявшая значе-
ние нового режима русской печати. «Открытие главного управле-
—
ния может,
ратуры. Законодательство,
орган,
—
гласит статья, — составить новую эру для русской лите-
—
продолжал официальный Валуевский
исполнило свою задачу: печати даны возможные (?) облег-
чения и льготы. Администрации предстоит блюсти, чтобы пользо-
вание ими оставалось в пределах нового закона, который не ставит
слишком много преград для честного пользования свободою выражаться в печати». Обращаясь к литературным деятелям, Северная
Почта замечала, что они сами (?) должны озаботиться о своем будущем, о том, чтобы для них действительно настала новая эра.
Обстоятельства, при которых литература вступает в новый пери-
од, были, по мнению официального органа, благоприятны. Свобода,
которою печать пользовалась на деле в течение последних десяти лет,
могла служить полезною школою для литературных деятелей. Пе-
чать должна иметь в виду условия, соблюдение которых необходимо
и для пользы печати, и в интересах общества, и без которых немыс-
лимо достоинство писателя, изъявляющего притязание на пользова-
ние свободою слова. «Свобода, — писала названная газета, — обязыва-
ет; право неразрывно с обязанностью; самостоятельность призывает к самообладанию». Указав затем, что правительство в последние
лет охотно (?) выслушивало многие заявления в печати и пользовалось ими в интересах общества, Северная Почта выражала уверенность, что готовность эта и впредь не уменьшится. Она только приглашала печать взвешивать практические средства выполнения того,
что она предлагает².
.
Из петербургских изданий первыми воспользовались новым режимом свободы или, как вернее назвал его проф. Фойницкий³, «временнообязанным» состоянием полусвободы, С.-Петербургские Ведомо-
сти и Голос. В номерах, вышедших сентября г., и та и другая
См. № Северн. Почты за г.
¹
См. там же, .
²
См. Сборник государственных знаний. Т. : «Моменты в истории законодатель-
³
ства о печати».
.
газета, разумеется, занимаются обсуждением новых условий деятельности печати.
Старейшая из русских газет С.-Петербургские Ведомости в неболь-
шой передовой статье встречает довольно сдержанно наступившую
«новую эру». «Сегодня мы получили, — заявлял редактор В. Ф. Корш, —
право на издание газеты без цензуры. Крепостная зависимость наша
от цензуры, от личной воли и личного усмотрения постороннего
лица кончилась (?); признанные совершеннолетними, мы будем зависеть с настоящего дня от нашей собственной (sic) воли, от нашего собственного усмотрения в тех пределах (газета с прискорбием
вскоре должна была убедиться, как неясны были эти пределы), какие представляет закон для публичной деятельности. Ныне отошла
от нас попечительная опека, и мы очутились, как люди свободные,
лицом к лицу с законом (?), ничем, кроме собственного благоразумия, незащищенные от его грозы и кары»⁴.
Переходя засим к вопросу о будущности русской печати, академи-
ческая газета выражала надежду, что «строгий закон» будет смягчен
благодаря «просвещенному взгляду» исполнителей. «Нигде так не бу-
дет чувствоваться, — писали П. В., — надобности в благосклонном толковании, как при переходе от предупредительной цензуры к карательной. Открывается обширное поле для ошибок, недоразумений (первою
жертвою такого недоразумения, как увидим ниже, сделалась академи-
ческая газета, которой дано было прежде всех первое предостереже-
ние), для невольных промахов, с одной стороны, для излишней осто-
рожности — с другой. Только опыт покажет путь, на котором русская ли-
тература может безопасно пользоваться предоставленною свободою».
Вступая не без тревоги перед неизвестным будущим в новые условия
деятельности, газета Корша видела залог лучшей будущности в доверии общества к печати и в союзе всех честных деятелей печати.
Голос посвятил закону апреля большую передовую статью. «Се-
годня в первый раз от самого начала нашей журнальной деятельно-
сти, — писал старейший из русских публицистов А. К. Краевский, —
обращаемся мы к читателям с речью, не просмотренною предвари-
тельно цензором. Нам нечего скрывать чувства радости, с которым
мы начинаем вести такую речь; радость наша не выразится шумно
именно потому, что эта радость искренняя, глубокая. Мы приступа-
ем к более свободной деятельности не с детским восторгом, какой
ощущает школьник, выходя из училища с намерением забыть уроки,
разорвать связь с прошедшим. Мы ничего не забываем, ничего раз-
С.-Петер. Вед. № .
⁴
.
рывать не хотим (sic), мы не можем даже сказать, что для нашей прессы настает новая эра, эра возрождения. Нет, нам не следует ни забывать, ни разрывать. Наша пресса в последнее полустолетие оказала услуги, которыми по справедливости она может гордиться. Она
по мере возможности высказывала стремления общества: чем стес-
нительнее бывала иногда доступная ей форма выражения, чем огра-
ниченнее бывало поле ее действия, тем больше ее заслуги. Многие
из горячих, благородных деятелей ее не дождались настоящего дня,
того дня, когда слову серьезного, благоразумного (?) писателя дается более простора».
Указывая на то, что в России, в отличие от других стран, свобо-
да печати явилась по инициативе правительства, а не была результатом революционных действий, Голос советовал не упускать в буду-
щем из виду эту особенность русской печати. Деятелям же печати он
рекомендовал иметь в виду служение обществу. Как бы предугадывая
некоторые последующие прискорбные явления из истории нашей
печати, Голос называл презренными тех деятелей, которые восполь-
зуются реформою «для балаганного представления» и превратят печать «в орудие личных целей». Более же всего негодовала газета Краевского на тех публицистов, которые воспользуются новым правом,
чтобы инквизиторски преследовать новое слово, производить дозна-
ние, почему что сказано и почему чего-либо не сказано, словом, учре-
дить инквизицию слова⁵. В заключение Голос выражал пожелание, что-
бы правительство расширяло постепенно пределы свободной печати и не увлекалось «подозрительностью, если бы даже в печати стали
появляться неблагонамеренные доказчики».
К сожалению, такие «доказчики», как известно, явились, особенно в печати -х гг., которая, к стыду русской прессы, открыто нарушила основной завет русской печати, так прекрасно изложенный
в следующих чудных строках князя П. Вяземского: «Немного таких
истин несомнительных, немного таких правил непреложных, коих
святость должна пребыть несомненною и тогда, когда противоречат
им последствия частные и независимые от воли людей. Но, посвятив
себя на служение одной из сих истин, должно пребыть ей верным
без изъятия, применяя к себе рыцарское восклицание французских
роялистов Vive le roi quand même! Польза просвещения есть одна
из малого числа сих исключительных истин. Почитая его единым
прочным основанием благосостояния общего и частного, совестью
правительств и частных лиц, простительно ли, например, пугать-
См. Голос, . № .
⁵
.
ся малодушно некоторых прискорбных явлений, приписываемых
просвещению, или, положим, и влекущихся за ним по неисповедимым законам Провидения, которое отказало в совершенстве всему,
что ни есть на земле? Писатель, который по званию своему обязан
быть проповедником просвещения, а вместо того бывает доносчиком
на него, — говорит князь, — подобен врачу, который, призван будучи
к больному, пугает его неверностью своей науки и раскрывает перед
ним гибельные ошибки врачевания. Пусть каждый остается в духе
своего звания. Довольно и без писателей найдется людей, которые
готовы остерегать от властолюбивых посяганий разума и даже клеветать на него при удобном случае»
.
⁶
Не правда ли, как странно звучат эти достойные слова в наше безыдейное ретроградное время господства литературного доноса, когда с легкой руки М. Н. Каткова, кн. Мещерского и Ко on a changé
tout cela…
В Москве стали выходить без предварительной цензуры: Москов-
ские Ведомости, Современная Летопись и Русский Вестник М. Н. Каткова,
День И. С. Аксакова.
Московские Ведомости вышли сентября с небольшой передовой
статьей, которая начиналась так: «Первым словом освобожденной
печати да будет слово хвалы и благодарности Монарху, полагающему
свое счастье в том, чтобы видеть русский народ „охраненным в своем
развитии твердыми законами и ненарушимым правосудием“⁷. Отныне печать наша находится на твердой (?) почве закона (ниже увидим,
как скоро должна была исчезнуть эта оптимистическая иллюзия, навеянная первым порывом радостного настроения) и не подлежит про-
изволу, который и при самых лучших условиях никогда не может заме-
нить то, что называется законностью, то, что называется справедливостью и в чем состоит истинный смысл того, что называется свободою».
Разъясняя далее значение нового юридического положения печати, Московские Ведомости с ударением указывали, что «свобода печати
не есть интерес тесного круга литераторов и издателей, а великий инте-
рес целой страны; это — политическое право, даруемое целому народу».
«В наши государственные и общественные дела, — писал московский
публицист, — вносится начало публичности, и каждому предоставлено
См. Чернышевского «Очерки Гоголевского периода и литературы», .
⁶
Слова эти взяты из Высочайшего рескрипта, последовавшего августа г.
⁷
на имя московского митрополита Филарета, в ответ на принесенное им Госу-
дарю поздравление с днем тезоименитства. См. Московские Ведомости, .
№ .
.
законное участие в делах общего интереса. Общественное мнение впер-
вые возводится на степень законной силы и празднует теперь свое политическое совершеннолетие: о чем за несколько лет перед сим можно
было мечтать, то становится теперь живою действительностью».
Ставя высоко значение нового закона, университетская газета
не скрывала однако от себя, что то или другое положение печати всецело будет зависеть от исполнения закона. «Общие основания закона, — писали Московские Ведомости, — очень (?) широки (как мы видели
выше, официальный орган довольствовался только констатировани-
ем, что новый закон ставит «не слишком много преград»). Но закон
есть только начало, остается желать, чтобы исполнение соответство-
вало благим намерениям закона. Все будет зависеть от обстоятельств,
среди которых закон будет действовать. При благоприятных условиях свобода окажет свое благотворное действие; она облагородит и воз-
высит нашу общественную среду и сообщит нашей печати более достойный характер и полезное значение».
.
Самое горячее и обстоятельное разъяснение смысла нового законо-
дательства о печати мы находим в газете И. С. Аксакова День. Как из-
вестно, свобода печати входила как один из основных догматов в поли-
тическое учение славянофилов. Еще до издания закона апреля День
в целом ряде статей трактовал о разных сторонах вопроса о свободе пе-
чати. Считая пользу свободы печати и вред цензуры за аксиомы, признаваемые всеми разумными (курсив в подлиннике) людьми, газета ста-
ралась опровергнуть предубеждение, которое существовало против
нее в официальных кругах⁸. Покойный Аксаков полагал, что свобода
слова есть прирожденное право человека
боде печати, как на самый важный для России после освобождения
крестьян¹⁰. «Мера простора, предоставленного мысли и выражению
ее в слове, — писал Аксаков, — будет служить в то же время мерою на-
шего общественного развития; простор слова нужнее всех реформ после
освобождения миллионов русских крестьян, нужнее и земских и дру-
гих учреждений, ибо в нем, в этом просторе, заключается условие жиз-
ненности для всех этих учреждений, и без него они едва ли взойдут»¹¹.
, и смотрел на вопрос о сво-
⁹
См. День от мая г.
⁸
См. День от января г. и декабря г.
⁹
День мая г.
¹⁰
День января г. В письмах своих в г. И. С. Аксаков, в самый разгар Крым-
¹¹
.
В первом нумере Дня, вышедшем без цензуры, И. С. Аксаков
в живой и прочувственной передовой статье обрисовал значение
и последствия произведенной реформы, высказал вкратце свою
profassion de foi и накипевшее под действием мучительной, придир-
чивой цензуры раздражение, всю мучительность которой может по-
нять только тот, кто ее испытал. «Наконец-то!.. — так начинает свою
статью вздохнувший в первый раз свободно бедный Аксаков. — Сего-
дняшний № выходит без предварительной цензуры. Сегодня, прини-
маясь за передовую статью, мы знаем, что прочтем ее в печати в том
самом виде, в каком мы ее напишем; сегодня мы не обязаны сообра-
зоваться со вкусом, доблестью и миросозерцанием «господ, команду
на заставах и шлагабаумах имеющих (как писалось на старинных паспортах). Сегодня кошмар в образе цензора не станет мешать нашей
работе, спирать дух, давить ум и задерживать перо, и мы получим не-
слыханное и невиданное право: не лгать, не кривить словом, говорить
не фистулой, а своим собственным природным голосом».
«Не благоразумнее, не тактичнее ли было бы, однако, — говорится
дальше, — вступить в пользование новыми правами горделиво и важно не поминая старого? Но такое поведение грешило бы против искренности: русскому печатному слову стыдно было бы не радовать-
ся своему освобождению, хотя бы еще далеко не полному, из долго-
го, долгого тягостного плена.
Но не было бы, однако, делом великодушия пощадить от упреков
прежний порядок и предать забвению старое? Мы не будем велико-
душны, — говорит Аксаков — мы считаем такое великодушие неуместным. Мы поминаем лихом, мы не можем, мы не должны не помянуть лихом того страшного стеснения, которому так долго подвергалась русская печать. К тому же это старое еще вовсе не есть что-либо
окончательно отжившее и схороненное; напротив, оно живет, обна-
руживает и обнаружит еще не раз живучесть своего принципа, хотя
и под другими формами».
Останавливаясь на прежних цензурных порядках, День ставит им
в вину то, что они внесли кривду в область печатного слова. «Мало
было кривды, — пишет Аксаков, — во всем строе нашего общественного развития; мы добились того, что самое слово искривилось: автор ду-
ской кампании: «Никакие военные опасности не могут отвлечь нас от любимо-
го занятия, т. е. преследования литературы и вообще всяких проявлений ума
и духа. Вообразите: Сборник песен малороссийских с нотами, который я уже
видел отпечатанным в Киеве, остановлен цензурою, которая нашла нужным
еще кое-что повыкинуть». (Письма,
, – ).
.
мал не о том, чтобы как можно яснее выразить свою мысль, а только
о том, чтобы протащить свою мысль контрабандою сквозь цензурную
стражу: отсюда условный язык — чтение между строк. Нравственные
пытки, — продолжает Аксаков, — которым при предварительной цензуре (см. гл. ) подвергался писатель, могут быть сравнены разве
только с пыткою художника кисти, когда непрошенный ценитель
мазнет толстым пальцем по его свежему рисунку. Писатель зависел, —
продолжает он, — не от твердо установленных правил, а от чужого
ума и чужого вкуса. Слово из-под цензорских рук выходило взъеро-
шенное, искалеченное и приветствовалось публикою, как триумф
победы, вкушалось с жадностью, как запрещенный плод».
Чтобы устранить весь тот вред, который проник в общество, благодаря этому стеснению, нужен теперь уже, говорит День, «не мерцающий, не мигающий, а прочный свет свободы, нужно, чтобы даруемая свобода печати стала действительною правдою, а не подобием».
Развивая свою мысль, Аксаков продолжает: «Подобие правды! Не-
ужели нам еще не надоело подобие? Всмотритесь пристальнее кругом
себя, что вы увидите? Толпу призраков, теней, или, вернее сказать,
подобий; вы окружены подобием всего живого, действительного, ре-
ального, но только подобием, а вовсе не самым этим живым, дейст-
вительным, реальным. Все у нас существует будто бы; ничто не кажется
серьезным, настоящим, а имеет вид чего-то временного, поддельного,
показного, и все это от самых мелких явлений до крупных. У нас буд-
то бы есть и законы и даже пятнадцать томов Свода Законов, обнимаю-
щих все отрасли управления государственной и общественной жизни, а между тем половина этих управлений в действительности вовсе
не существует, а законы не уважаются. У нас есть очень либеральные
учреждения, такие либеральные, что либеральнее их нет в целой Европе; но и это все будто бы, все эти либеральные права не вносят в общественную жизнь и просто даже в душу отдельных людей никакой
животворной свободы, — все исполняется по наружности, все либе-
ральничает по форме и данному образцу, а плоды порождает, как изведано опытом, самые непригодные! Мы чуть не восторженно приветствовали отмену телесных наказаний; но однако же лишены права
сказать, что телесного наказания в России не существует: его будто бы
нет, и действительно нет по суду, но оно есть, да и в каком еще широ-
ком размере, налагаемое по усмотрению полицейской власти! Прави-
тельство истощается в благородных усилиях, желая создать какую-нибудь живую деятельную силу в обществе, но и тут успевает создать
только — видимость… Подобие правосудия, подобие муниципалитетов (на самом деле признающих свои муниципальные права за повин-
.
ность, от которой муниципалы спешат уклоняться), подобие самоуправления (пример городских дум в столицах, не смеющих израсхо-
довать двух рублей с полтиной без разрешения начальства), подобие
просвещения, подобие науки, подобие классического образования,
подобие университетов, подобие либерализма, прогресса, независимости церкви, порядка, общественной силы, общественных действительных интересов, общественного мнения, подобие самостоятельности у публицистов, подобие правды в отчетах, подобие жизни»…
День высказывает надежду, что отныне печать будет поставлена
в возможность говорить правду, а не подобие правды. «Этот недо-
—
статок правдивости в русском обществе,
говорит он, — эта непри-
вычка высказывать свою мысль со всею откровенностью, во всей
ее полноте, без унизительных для нее двусмысленностей, оговорок
и иносказаний, затрудняет не только развитие нашей общественно-
сти, но и ход государственных отправлений»
.
¹²
Отечественные Записки в своем первом нумере, вышедшем без
цензуры, в статье, озаглавленной: «Без цензуры», так определяли
значение закона апреля. Указывая вместе с другими изданиями,
что все будет зависеть от способа применения нового закона, жур-
нал замечает: «Достоверно однако¹³, что даже самое неблагоприятное применение нового закона все-таки должно быть неизмеримо
(??) лучше самого идеального состояния печати под цензурною властью; если и можно сказать, что в новых правилах дано месту произ-
волу, то этот произвол поставлен в необходимость обнаруживаться
явно, должен при всяком проявлении своем возбуждать общественное внимание, и уже по одному этому можно надеяться, что он не бу-
дет таким неприятным, каков был тайный и безапелляционный про-
извол цензора».
.
Ближайшая практика министра внутр. дел П. А. Валуева по применению правил об отмене предварительной цензуры и замене ее кара-
См. т. Собрания сочинений Аксакова. С. – . Приветствуя известный при-
¹²
каз г. вел. кн. Константина Николаевича против официальной лжи доне-
сений (см. гл.
под официальною ложью: это не значит ложь донесений, а ложь формализма,
истекающая из самого начала административного, из понятия о казне, и пр.».
(Письма,
Отечественные Записки, . № .
¹³
, ).
§ и главу ), И. С. Аксаков пишет: «Они не то понимают
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]