Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 1. Монография
.pdf
.
Пока существовало и давало всему тон жестокое и бесчеловечное как по идее, так и по применению крепостное право, ни во что
не ставившее рожденную свободную личность человека, не могли
особенно смущать или возмущать ни тайный суд, ни установленные
для «хамов» и «черни» и вообще «податного состояния» жестокие
телесные наказания, от которых изъяты были привилегированные
классы либо по рождению принадлежавшие к «белой кости», либо
по богатству (точнее выправкою гильдейских свидетельств) или образованию возвысившиеся над «подлым» народом.
После провозглашения в г. уважения к личному достоинству
человека и правам свободной личности, стало уже казаться чем-то бес-
человечным публичное или тайное, жестокое истязание, чинимое
во имя закона или обычая (как, например, пытка)¹⁷ над личностью
преступника без различия пола. Точно завеса упала с глаз, проснулась
совесть «кающегося дворянина», заговорило, увы! ненадолго, сердце человека. Всем, конечно, всем, способным понять смысл совершавшегося февраля великого общественного и социального переворота, стало стыдно за безграничную жестокость¹⁸ и явную неце-
ком обращении ее с дворовою девушкою, января г., протестуя против
возбуждения дела «из-за такого вздора», излагала, бессознательно пародируя Аристотеля, в следующих выражениях крепостническую теорию о соотношении крепостного права к телесному наказанию: «Бог создал особо господ и слуг, которым и дал особую натуру, способную к перенесению тяжелых
трудов в услужении господам, тогда как господа натуру имеют от Бога более
нежную. К этому физическому различию между господами и холопами присо-
единено Богом нравственное различие между ними: способность повелевать
и повиноваться. Законы гражданские, распределяя отношения между людьми, основываются на этом естественном различии господ и холопов, резко распределяя отношения между ними и в гражданском быту, поставив господ первыми в рядах гражданственности и во всех движениях света (sic) и освободив
их от телесных наказаний, а последних, предоставляя им телесный труд, подвергает и наказанию телесному» (см. Колок., ). Чем это хуже современных
словоизвержений Гражданина?
Пытка юридически была уничтожена указом сентября г., «дабы самое
¹⁷
название пытки, стыд и укоризну человечеству наносящее, изглажено было
из памяти народной». Но на деле пытки существовали до самого конца крепостного права. Помещики пытали своих людей и девок, надевая им на шею
железные рогатки, приковывая тяжелыми цепями к стене и засекая плетьми
)
и розгами (см. н. с. Ровинского. Т.
Гуманные веяния -х гг. имели последствием не только отмену жестоких телес-
¹⁸
.
. .
лесообразность наказаний, унаследованных от варварских времен.
Стон и вопли, стоявшие в течение веков от шпицрутенов, плетей
и розог, повсеместно, начиная от детских и учебных заведений и кон-
чая помещичьими конюшнями, казармами и городскими площадя-
ми, и редко кого смущавшие в течение веков, вдруг предстали после
г. во всем своем бесчеловечном ужасе
ных наказаний, но и вообще смягчение всех наказаний. Приведу один пример,
заимствуя его у Ровинского. По Уложению (изд. г.) порубка леса на самую
незначительную сумму наказывалась лишением всех особенных прав и преимуществ и т. д. По положению же февраля г. за порубки назначен штраф
maximum до руб. (см. Записку Ровинского в т.
ч. в России).
Говоря о времени господства кнута, Ровинский пишет: не одних только ребят
¹⁹
в школе били, господа подчивали свою крепостную прислугу березовою лап-
шой с ременным маслом, мужья били своих жен для детей, а детей били «для
людей»; мастера били учеников, хозяева
лин, били придворных, и все это по правилу, что за битого двух небитых дают,
так что при этом повальном битье в родном языке нашем выработалось особое свойство, по которому из каждого существительного боевой глагол можно
сделать. — Уж я т е отстоканю, — говорит половой мальчику, уронившему стакан. —
Наегорьте-ка Антошке спину, — говорит артельный староста. — Ну-тка, припонтийстим-ка (от Понтийского Пилата!!) его, братцы, — кричит артель на Волге.
— В старину учить и бить значило одно и то же. Давно уже отменено телесное нака-
зание, — говорит Ровинский, — а боевой глагол все еще остался и не скоро,
должно быть, выведется. Нас тоже били, — говорит иной, — потому мы в люди
вышли; какое без битья ученье,
щего толку не добьешься. Ну, как не проучить рассеянного ученика, не задать ему
хорошей встрепки, головомойки или подзатыльника, не вспрыснуть лениво-
го, не отхлестать или не отстегать за испорченную вещь; воришке надо выколотить охоту воровать уже более действительными мерами: высечь, отпо-
роть-отодрать; — в военном быту и крепостном за такую провинность «шкуру
с ног до головы сдирали». В домашнем быту тоже долго разговаривать нечего,
за дело так и поучить надо: за святые волосы, да за бороду, за виски, да в ухо,
да в ус, да в рыло, да бока пощупать. Ну, а незваного гостя как тычком не выпро-
водить, как не накласть ему киселю, да не накостылять шею; и на Западе тако-
го человека выгонят, а по-нашему, по-русски: если уж гнать, так его в три шеи.
В духовном ведомстве, кроме общеупотребительных боевых терминов, есть
еще свои специальные: благословить, вздрючить, пришпандорить и взъефантулить. (См. н. с. Ровинского,
взбутетенить, взъерепенить, застребушить.
—
,
, ). В бурсе встречались еще выражения:
—
без него ни от старого, ни от малого настоя-
и диком безобразии.
¹⁹
, дела о преобразов. судебн.
рабочих; секли дворян, секли фрей-
.
Гуманному движению и смягчению наказаний оказала громадное
содействие и литература -х гг. В ряду литературных влияний исклю-
чительное место в деле проповеди гуманности по отношению «к не-
счастным» принадлежит известному писателю Ф. М. Достоевскому,
испытавшему на себе все ужасы каторжной работы, чуть ли не до телесного наказания включительно. Его роман «Записки из Мертвого Дома», печатавшийся в – гг., подготовил почву для закона
апреля, как Записки Охотника или Хижина дяди Тома для освобож-
дения от рабства. Передавая в простых, но поразительных по прав-
дивости и трогательности очерках, подробности ужасающей внешней обстановки «несчастных» и симпатичные черты внутреннего
мира их, Достоевский умел показать наглядно, сколько добродушия,
мягкости, восприимчивости к добру в этих отверженных, выброшенных вон навсегда сухою самодовольною фарисейскою моралью и беспощадною казенною юстициею, у этих заклейменных каторжников,
с исполосованными спинами, бритыми головами, закованных в кан-
далы, которые не снимались даже во время агонии умирающих.
В рассказе Достоевского более всего поражала эта самодовольная,
утвердившаяся веками, иногда рафинированная (так, например, бес-
человечная т. н. заволока)²⁰, рутинная жестокость доброго старого вре-
мени, часто бессмысленная, ненужная (так, например, в больницах)
и потому особенно возмутительная. Даже чахоточные дышали возду-
хом, отравленным по ночам зловонными ушатами, даже они умирали
в кандалах! «Положим, — писал Достоевский, — скажет кто-нибудь, что
арестант злодей и недостоин благодеяний, но неужели же усугублять
наказание тому, кого уже и так коснулся перст Божий?..»
—
— Тоже ведь мать была,
чуть слышно говорит старый служивый,
убирая с койки обнаженный, иссохший труп в одних кандалах.
Этот инстинктивный возглас служивого, да иногда ласковое обращение лекарей, вот единственные лучи света и голоса человечности
в этом мрачном царстве узаконенной злобы и беспредельного власт-
В т. н. с. Ровинского (с. , ) приводятся старинные верши из букварей
«Похвала розог», начинающиеся так:
Розгою Дух Святый детище бити велит:
Розгою убо мало здравию вредит.
Там же приводятся любопытные стихи известного вора Ваньки Каина о том, как
его беспрестанно пороли в школе ().
У Достоевского она описана с такими ужасающими подробностями, что нельзя
²⁰
читать без содрогания. См. с. «Записок из мертвого дома».
. .
ного ожесточения. Но зато как дорожили этими крупицами человечности ссыльные! Достоевский неоднократно указывает, как самые
старые закоснелые каторжники откликались на доброе сочувствие
и «готовы были забыть целые муки за одно ласковое слово». «Человеческое обращение может очеловечить, — писал он, — даже того,
на котором давно уже потускнел образ Божий. С этими-то «несчастными» и надо обращаться как нельзя более по-человечески. Это спа-
сение и радость их».
В кроваво-ярких картинах, нарисованных Достоевским, быть может, было некоторое подчеркивание, но оно было необходимо, чтобы показать, какое развращающее действие производит существование жестоких телесных наказаний на самих исполнителей, чтобы
расшевелить очерствевшие высшие бюрократические сферы и оже-
сточенное, развращенное, отупевшее общество, которое само бессознательно несло на себе последствия бесчеловечного обращения
с преступниками.
«Есть люди, как тигры, жаждущие лизнуть крови, — говорит Досто-
—
евский, отмечая «звериные» свойства человека.
Кто испытал раз
эту власть, это безграничное господство над телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же созданного, брата по закону Христову; кто испытал власть и полную возможность унизить самым высо-
чайшим унижением другое существо, носящее на себе образ Божий,
тот уже поневоле как-то делается не властен в своих ощущениях. Ти -
ранство есть привычка; оно одарено развитием, оно развивается, на-
конец, в болезнь. Я стою на том, что самый лучший человек может
огрубеть и отупеть от привычки до степени зверя. Кровь и власть пья-
нят: развиваются загрубелость, разврат; уму и чувству становятся до-
ступны и, наконец, сладки самые ненормальные явления. Человек и граж-
данин гибнут в тиране навсегда, а возврат к человеческому достоинству,
к раскаянию, к возрождению становится для него уже почти невозможен. К тому же пример, возможность такого своеволия действует
и на все общество заразительно: такая власть соблазнительна. Общество, равнодушно смотрящее на такое явление, уже само заражено
в своем основании
. Одним словом, право телесного наказания, данное од-
²¹
ному над другим, есть одна из язв общества, есть одно из самых сильных
Академик Никитенко в Дневнике своем отмечает: «Печальное зрелище пред-
²¹
ставляет современное общество: в нем нет ни великодушных стремлений,
ни правосудия, ни чести (). год не оставил никаких следов в народном духе… страшный гнет, безмолвное раболепство… вот что пожала Россия
на этой кровавой ниве».
.
средств для уничтожения в нем всякого зародыша, всякой попытки
гражданственности и полное основание к непременному и неотразимому его разложению».
Палачом гнушаются в обществе, но не палачом-джентльменом, замечает Достоевский, и в ряде образов показывает до какого, поистине сатанинского озверения может довести человека постоянное обращение с бесправными людьми и опьянение кровью. Достаточно
напомнить образ выведенного Достоевским молодого -летнего поручика Жеребятникова, «этого утонченнейшего гастронома²² в ис-
Такие поразительно тонкие аматеры розог встречались, страшно вымолвить!
²²
и среди воспитателей юношества.
До каких чудовищных размеров доходила «порка» в учебных заведениях еще
в конце -х гг., когда дореформенная рутинная ортодоксальная педагогика
руководилась девизом:
Розги — ветви с древа знанья!
Наказанья — идеал!
В силу предков завещанья,
Родовой наш капитал —
можно видеть из Воспоминаний Самчевского, напечатанных в мае г. в Киев-
ской Старине.
В числе педагогов, отмеченных Самчевским, есть некто Китченко (по-видимому,
тронутый маньяк, вроде Жеребятникова), бывший в -х гг. сперва инспекто-
ром Черниговской, а потом директором Житомирской гимназии.
«Во время его инспекторства, — сообщает Самчевский, — стоял стон и раздава-
лись вопли во всех трех ученических помещениях: в здании гимназии, пансио-
не и общей квартире. Ежедневно являлся Китченко в часов утра в пансион при
гимназии и здесь выслушивал доклад воспитателей об учениках, которые под-
лежали, по их мнению, наказанию. Зная любовь Китченко к истязаниям детей,
воспитатели не скупились и указывали (беру minimum) не менее двух учени-
ков на отделение, которых было , так как первые класса имели по два отделения. Эти несчастные тотчас Китченком отзывались «вниз к Мине». Мина
был сторож при карцерах, любимец Китченко “по хлесткости ударов”; на обя-
занности его лежало иметь всегда огромный запас розог. Осмотрев пансион,
Китченко спускался вниз к Мине и здесь производилась жестокая экзекуция.
Затем отбирались уже в самой гимназии ученики с плохими отметками и тоже
посылались на экзекуцию».
«Вопль и плач детей оглашал все здание гимназии. Без всякого преувеличения
можно определить, сколько ежедневно учеников Китченко подвергал телесно-
му наказанию: в отделениях было по урока; предположим, что только один
ученик в отделении получил единицу, итого ученика ежедневно наказывались
. .
полнительном искусстве», изобретавшего разные «штучки», чтоб
сколько-нибудь расшевелить свою заплывшую жиром душу. Вот вы-
водят арестанта и Жеребятников истязует его такою «штучкою».
Арестант молит о пощаде. Жеребятников сначала сурово отклоняет, но затем, кощунствуя над святым чувством жалости, как бы сдается на «сиротские слезы». Арестант обрадован, обнадежен, растроган.
Начинается экзекуция шпицрутенами, и тут-то Жеребятников бросает маску: «Катай его, — кричит во все горло Жеребятников. — Жги его!
Лупи!.. лупи! Обжигай. Еще ему, еще ему! Крепче сироту, крепче мо-
розгами. Насладившись истязанием детей в гимназии, Китченко отправлялся
в общую ученическую квартиру; здесь повторялась та же история, что в часов
утра в пансионе. Таких учеников общая квартира поставляла Китченку столь-
—
ко же, сколько и пансион
вергал истязаниям не менее учеников, многие наказывались в день по два
раза: ранее разрисованные узоры не останавливали Китченка, — он на эти
узоры наводил новые краски.
«Когда Пирогов, будучи попечителем Юго-Западного округа, потребовал
в – гг. сведений от гимназии о числе наказанных розгами учеников, то,
как сообщалось в отчете, напечатанном в журнале «Мин. Народн. Просв.», ока-
залось, что в каждой гимназии наказанные считались десятками, а в Житомирской, где директорствовал Китченко, число сеченых перевесило многие сотни
(более ). Эта цифра в то время поразила всех; но, зная Китченка, можно
с уверенностью сказать, что он умышленно утаил в отчете многие сотни, если
не тысячи. Сечение учеников для Китченка было истинным наслаждением; это
его единственный труд на педагогическом поприще. Кроме сечения Китченко
ровно ничего не делал. Надо было только видеть, с каким плотоядным выражением на лице разговаривал Китченко с новичком, только что поступившим
в гимназию. Редко эти бедняжки и неделю проживали, не побывши в лапах
Китченка и Мины. Однажды поступил в общую квартиру ученик -го класса
Джогин, лет , розовый, кругленький и красивый мальчик — кровь с молоком
и отлично выдержанный. Китченко придрался к нему уже на третий день
поступления и так высек, что, когда наказанный явился обратно, лица на нем
не было; несколько дней мальчик плакал с утра до вечера, ночи не спал из стра-
ха. «Если мама узнает, она непременно умрет», — говорил товарищам Джогин.
Все успокаивали его, принимая участие в его горе. После этого случая Китчен-
ко так привязался к Джогину, так сек его за всякую мелочь, что к концу перво-
го года от Джогина осталась только тень,
съедены Китченком. Когда в начале июня приехала мать Джогина и увидела
в общей зале бледного, замученного своего сына, с нею сделался обморок, онатак рыдала, глядя на него, что все ученики прослезились. Это была такая сцена,
не менее учеников. Каждый день Китченко под-
—
полнота и розовый цвет лица были
.
шенника! Сажай его, сажай». И солдаты лупят со всего размаха, искры сыпятся из глаз бедняка, он начинает кричать, а Жеребятников
в сатанинском упоении бежит за ним по фронту и хохочет, хохочет,
заливается, бока руками подпирает и от смеха распрямиться не может…». Другая «штучка» Жеребятникова заключалась в том, что он
в виде снисхождения дозволял не привязывать арестанта к прикладу
ружья. — «Арестант, что есть силы пускается бежать „по зеленой улице“ но, разумеется, не пробегает и пятнадцати шагов: палки, как барабанная дробь, как молния разом вдруг низвергаются на его спину,
которая на всю жизнь осталась в памяти присутствовавших; все дети понимали
ужас и отчаяние матери.
И никто из родителей не жаловался на этого мучителя!»
«После описанных деяний Китченка в Черниговской гимназии невольно воз-
никает вопрос, кто же был в то время директором и как последний мог допустить устройство Китченком застенка в помещении Мины, где ежедневно проливалась кровь детей. Директором в Чернигове в то время был известный
педагог Януарий Михайлович Неверов, впоследствии попечитель Кавказско-
го округа, умерший мая г. Чрезвычайно странное совпадение; с одной
стороны добрый, гуманный ученый, идеально честный директор (так говорят
близко знавшие Неверова), а с другой — Китченко, полнейшее воплощение
зверя, палача, оба они стоят во главе одного и того же воспитательного заве-
дения. Произвол Китченка происходил потому, что гуманист Неверов почти
никогда не заглядывал в гимназию, в которой он был директором». (Новое
Время. № ). Нет, должно быть, дело было не в том, что не заглядывал гума-
нист Неверов, а в том, что он дал себя засосать старой педагогической рути-
не, пред которой спасовал — даже такой из ряда вон выделявшийся гуманист
и мыслитель, как Пирогов, первый выступивший в «Вопросах жизни» против
старой педагогической муштровки и в частности против розог, а впоследствии
на практике заплативший дань заманчивому оппортунизму и примирившийся
с розгами, как будто бы с неизбежным злом…
Как известно, и среди рутинеров самыми закоренелыми считаются педагоги. Это
наблюдение подтверждается историею борьбы с школьною розгою. С тем же
упрямством, с каким киевские педагоги отстаивают ныне ( г.) поверочные
испытания, или точнее бесплодные истязания (стараясь даже risibile dictu
отыскать в них… поэзию) в конце -х гг. грудью стали они за розгу. Знаменитый гонитель розог Н. И. Пирогов вздумал в должности попечителя Киевского
учебного округа вывести из употребления розгу, но, встретив дружный отпор
со стороны всего местного педагогического мира, имел слабость сделать уступ-
ку и вместо отмены только «урегулировал» розгу, составив кодекс педагогической порки. Считая по-прежнему розги с нравственно-педагогической точки
. .
и бедняк с криком упадает, как подкошенный, как сраженный пулей. —
Нет, лучше уж по закону, — говорит он, — а Жеребятников, который заранее знал всю эту штуку и что из нее выйдет, хохочет, заливается…»
Ужели это человек, а не порождение крокодила? И в руках таких
зверей, извергов была в доброе старое время почти неограниченная
власть над арестантами!..
Немудрено, что после таких представителей la bête humaine, «обра-
—
за зверька»
(недаром у человека сохранились canines — клыки!), — аре-
станты души не чаяли в другом начальнике, Смекалове, который пле-
нил их своим добродушным, хотя и отвратительным, цинизмом пред
наказанием розгами. Смекалов, повторяя одну и ту же «штуку», заставлял арестанта читать «Отче наш», и когда лежавший арестант на -м
стихе доходил до слов «яко на небеси», Смекалов воспламененный кри-
зрения крайне вредными, Пирогов, уступая влиянию среды, признал, что розги
в школе можно будет отменить тогда, когда они будут изгнаны из семьи и вооб-
ще осуждены нравами общества. Таким образом, школе рекомендовалось стоять не во главе, а в хвосте в деле отмены розги, что, само собою разумеется,
обеспечивало ей продолжительное и невозбранное господство. Пылкий, бла-
городный, молодой, но уже знаменитый критик Добролюбов, восходящее светило Современника, в статье «Всероссийская иллюзия, разрушаемая розгами»
напал на Пирогова за эту непоследовательность или, по нынешней терминологии, оппортунизм, который он считал тем более вредным, что общество
относилось с большим уважением (между прочим, благодаря прежней и восторженной статье Добролюбова) к Пирогову. Почти вся «серьезная» журналистика ополчилась за это честное мужество и разумную строгость на Добролюбова, как на «мальчишку»; он не остался в долгу пред серьезными педагогами,
преданными розге (см. в Сочинениях статью: От дождя да в воду).
Один из кавказских священников о педагогических порядках ставропольской
—
духовной семинарии рассказывает следующее: «Я был сечен в день по три
и четыре раза, а иногда и более, и это почти каждый день; с колен, от стояния
на них, не сходили язвы; я же был свидетелем, когда начальствующие, избив
все розги с -ти дерев, росших пред училищем, секли всех классов учеников
принесенным почтарским кнутом (!!) и притом розги были не розги, а шпиц-
рутены, а число ударов восходило от до и даже полутораста; о наказаниях поклонами от до и говорить не стоит». (См. с. – . Записки по пово-
ду основ. полож. в Деле о преобр. суд. части). Из рассказа Н. Лескова видно,
что даже студенческий мундир не всегда мог сохранить от позорной порки.
Свирепый попечитель Киевского учебного округа Бибиков «порол» студентов
Киевского университета и учеников гимназий. (См. Неделю за г. «Бибиков-
—
ские меры»
Лескова).
.
чал: стой! и мигом с вдохновенным жестом, обращаясь к солдату, под-
нявшему розгу, командовал: «А ты ему поднеси!» И Смекалов заливался
хохотом. Этому омерзительному кощунству ухмылялся секущий, свиде-
тели, чуть ли не ухмылялся, добавляет Достоевский, сам секомый
²³!
Невольно скажешь вместе с Плинием: «nihil homini est miserius
aut superbius», — и действительно, что может быть и гаже, и выше че-
ловека?!
.
Когда известная мысль глубоко проникла в общественное сознание,
то за инициатором дело не станет.
Не прошло и месяца со дня освобождения крестьян, как вопрос
об освобождении податных классов от телесных наказаний полу-
чил официальную постановку, благодаря просвещенной инициати-
ве²⁴ сына закоренелого крепостника А. Ф. гуманного кн. Н. А. Орло-
Такой же злодей-шутник Боровицкий исправник Крылов «был (в начале -х гг.)
²³
для крестьян вверенного ему уезда чистейшим бичом, в нравственном и материальном отношении. Крестьяне всегда были награждаемы от него нецензур-
ными выражениями и при случае поролись им не на живот, а на смерть. Метод
сечения у него был таков: велит раздеть и положить мужика, потом потребует огня; закурив папироску, велит сечь, конечно, с двух сторон, и дерет до тех
пор, пока не докурит папиросы». Записки Радзиковского в майской книге Русск.
Стар. за г.
Для характеристики духа времени и нравов любопытен напечатанный в №
²⁴
газеты «Северная Пчела» за г. протест редактору Военного Сборника от
офицеров против статьи, заключавшей защиту телесных наказаний в войсках.
В г. Военный Сборник (при Сухозанете) напечатал статью кн. Витгенштей-
на в защиту телесных наказаний. Против этой статьи офицеров напечатали (уже при Д. А. Милютине) протест следующего содержания (приводим
по цитате г. Тимофеева): «Кн. Э. Витгенштейн обдумывал (sic), написал и напечатал свои взгляды по-немецки. До него, следовательно, нам нет дела, но нам
неприятно, что дикие суждения иностранца (которые, однако, разделялись
тогдашним русским военным министром Сухозанетом)… переводятся и нахо-
дят место в журнале, редакция которого вверена Вам, М. Г., не для того, чтобы
распространять в нашем военном сословии невежество и проводить взгляды —
доказывающие возмутительное непонимание духа русского солдата и потреб-
ностей общества». Какое разительное знамение времени! Давно ли именно
на основании знания «духа русского солдата (контингент которого доставили
крепостные и другие «подлые» люди) и потребностей общества», беспощадное
. .
ва, в то время посланника в Брюсселе. В конце марта г. кн. Орлов
() подал через кн. Горчакова Государю записку, в которой настойчиво доказывал необходимость отмены жестоких телесных наказа-
ний. Указывая на то, что императоры Александр
и Николай положили конец многим истязаниям, отменив «рванье ноздрей и кнут,
гнусный памятник татарского владычества», Орлов продолжает так:
«Телесные наказания суть зло: в христианском, нравственном и общест-
венном отношениях. Закон милосердия и кротости безусловно осуждает всякие насильства и истязания. Святители всех вероисповеданий постоянно защищали личность существа, созданного по образу
и по подобию Божию. Нет христианского равенства, нет христиан-
ского братства там, где рядом в одном храме могут стоять два челове-
ка, совершившие один и тот же проступок, но наказанные: один легким арестом, другой розгами. В христианском государстве не может
быть лицеприятий, и правосудие верховной власти должно быть подобно правосудию Божию, то есть равным для всех».
«Философы, юристы, государственные люди всех времен, — говорит далее кн. Орлов, — единодушно признавали телесные наказания
безнравственными и бесполезными истязаниями. Посмотрев вокруг
себя, мы легко убедимся в этой истине: у нас бьют всякого, кто толь-
дранье признавалось краеугольным камнем военной дисциплины?! В мастерстве истязания преступников не приходится одной национальности корить дру-
—
гую. Если шпицрутен
—
вование» его
тельное имя его изобретателя (см. Ровинского) и установившее в стране, где
официально давно была отменена смертная казнь, самую чудовищную форму
ее, какую только могло доселе придумать воображение, — какое? — До чего изоб-
ретателен был на орудия мучений гений зверя-Аракчеева, показывает другое
его изобретение
страницу в истории. Чтобы составить себе представление о том, что это было
за беспощадное и беспрерывное мучение для несчастных солдат, достаточно
указать, что после военного бунта г. они скорее соглашались подвергнуться наказанию шпицрутенами по аракчеевской манере, т. е. с верным почти
смертельным исходом, нежели оставаться в этом аракчеевском аду, устроенном
посредине между двумя столицами (Тимофеев, , ). Не лишен значения
в смысле характеристики настроения в военных кругах -х гг. и такой факт.
В № С.-Петерб. Ведомостей г. общество офицеров Западного инженерно-
го округа просило редакторов газет быть посредниками между ними и студентами и уведомить: к кому могут быть высланы деньги, собранные офицерами
по подписке для вспомоществования бедным студентам (см. там же, с. ).
раз чрез тысячу без медика, навсегда опозорившее отврати-
изобретение немецкое, то «аракчеевское усовершенст-
—
«военные поселения», обеспечившие ему не менее гнусную
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]