Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 1. Монография
.pdf
III.
УНИВЕРСИТЕТСКАЯ АВТОНОМИЯ
Всякое добро происходит от просвещенного разума,
а напротив того зло искореняется; следовательно,
нужда необходимая о том стараться, чтобы способом пристойным возрастало в пространной нашей
империи всякое полезное знание..
Московского университета
Теперь только открывается, как ужасны были для
России прошедшие лет. Администрация в хаосе;
нравственное чувство подавлено, умственное развитие остановлено. Воровство выросло до чудовищных размеров. Все это плод презрения к истине
и слепой веры в одну материальную силу.
Указ г. об учреждении
Никитенко ()
УНИВЕРСИТЕТСКИЙ УСТАВ г.
( -)
Наука никогда не проникала в Россию, но оставалась в положении касательной линии.
М. Н. Муравьев ( г.)
Наука? Науки не было в России, — была бюрократия.
М. Н. Катков ( г.)
Ubi solitudinem faciunt pacem appellant.
Taciti Agricola
.
Общий Университетский Устав июня года, замененный Уставом августа г., не дожил даже до минимального, -летнего срока, установленного обычаем для юбилеев.
В настоящее время он представляет собою не юридический, а исторический памятник. Материалы университетской реформы г.
имеют не один отвлеченный теоретический интерес, но и жизненный, практический, как драгоценное свидетельство, пригодное для
ретроспективного освещения эпохи, предшествовавшей и современной составлению Устава г. и следовавшего за ним времени и реакции -х гг.
—
«Уму нужен простор»,
стора-то именно и не доставало русским университетам.
Едва ли в какой отрасли государственного управления система
форменной или официальной лжи
гласит девиз одного русского герба. А про-
была доведена в николаевское
¹
Термин «официальная ложь», т. е. бюрократическая фальсификация действи-
¹
тельного положения вещей, пущенный в ход в. к. Константином Николаеви-
чем (см. ниже), был изобретен П. А. Валуевым в бытность его Курляндским
.
время до такой степени законченности, как в области университетского преподавания и научного исследования, где свобода и независимость conditio sine quo non для плодотворного развития, и где вся-
кая явная или замаскированная попытка к стеснению вносит фальшь
в умственную жизнь и ведет неизбежно, хотя и медленно, к упадку
науки, т. е. к одичанию общества.
Последний министр народного просвещения императора Николая , бесхарактерный², безыдейный, «старый младенец»³ А. С. Норов, сделавшийся игрушкою в руках злого и ограниченного честолюбца, своего наперсника Кисловского
, обозревал осенью г.
⁴
по повелению Александра Московский и Казанский университеты.
Прощаясь с Казанским университетом, Норов сказал профессорам:
— «Наука, господа, всегда (?) была для нас одною из важнейших (?)
потребностей жизни, но теперь она первая (sic). Если враги наши
имеют над нами перевес, то единственно силою своего образования»
и т. д.
⁵
губернатором, а впоследствии, в бытность мин. внутр. дел, им же «возведена
в перл созданья» система официального лганья. В известной записке «Дума
Русского» он между прочим поместил строки, имеющие отношение к универ-
ситетам: «Везде преобладает у нас стремление сеять добро силою. Везде пре-
небрежение и нелюбовь к мысли, движущейся без особого на то приказания
(см. «Русск. Стар.», г., май, Дневник Валуева, ).
В дневнике Никитенко приведено много примеров бесхарактерности Норова;
²
так, например, отказ в утверждении проф. Ешевского, состоявшийся по навету Кисловского и отмененный вследствие настояния попечителя Исакова
(Дневник. Т. , ). Норов уволил цензора Бекетова в отставку за то, что тот
«по напечатании рескрипта г. об освобождении пропустил в «Сыне Оте-
чества» извлечение о постановлениях для остзейских крестьян». В этой пере-
печатке законов усмотрен был злокозненный намек на возможность освобождения крестьян и в России (и за такой-то «проступок» еще в г., т. е. после
официального объявления о приступе к освобождению… цензор рисковал
потерять место! Как это характерно для господствовавшей в то время путаницы понятий в правительственных сферах). — Цензора спас попечитель кн.
Щербатов. См. там же, .
Так именно называл Норова Я. И. Ростовцев. См. н. Дневник. Т. . С. .
³
«Бюрократические козни и власть Кисловского над Норовым известны другим
⁴
даже лучше, чем мне», — пишет Никитенко. См. с. , . Т. , его Дневника.
В то самое время, когда наивный министр народн. просвещения говорил, что
⁵
наука «теперь первая потребность», рассылался циркуляр губернаторам с указанием, что строгость цензуры «один из главнейших предметов управления». При-
.
«Одною из важнейших потребностей» — сильно сказано!.. И это
сказано о времени, когда число студентов ограничено было , когда кафедру философии, сначала загнанной до изнеможения, а потом и вовсе изгнанной в г., занимал полицейский Держиморда⁶
не в переносном, а в буквальном смысле; и это говорил министр, доведший печать до последней степени унижения
, введший в универ-
⁷
ситет на место «завиральных» наук вроде философии или политической экономии «шагистику» и фортификацию!?.
— А каково главное, — спрашивает цензор Никитенко Норова после ревизии, — как там учат и учатся? — Хорошо, отвечал тот, — уверьте
государя, говорили студенты, мы
все наши силы посвятим науке.
⁸
Науке! Какой науке? вот вопрос. Той ли чистой, бескорыстной,
возвышенной и возвышающей душу, «самоцельной» университетской науке, которая, отыскивая истину ради истины, служит не «избранникам», не сильным, а слабым мира сего, которая, говоря сло-
ведя это известие, Валуев добавляет: «Видно — мы неисправимы. Неужели кон-
грегация index’a и полиция Меттерниха не надзирали? Этот надзор не помешал,
однако, курьерским поездам папы и всезнавшего дипломата в г.» («Русск.
Старина», г., июнь, ), по стопам которого пошел, впрочем, и сам Валуев
в преследовании свободы слова, и без того ограниченной.
См. с. . ч. . Замечаний на проект Общего Устава И. Рос. универ. б.,
⁶
г. (офиц. издание). Записка Харьков. универ. приводит на справку, что
в – гг. кафедру философии занимал в нем по назначению попечителя
частный пристав (см. прим. к с. ).
См. Дневник Никитенко, , , , .
⁷
См. н. с. Никитенко, . Чтобы дать некоторое понятие о том, что скрывалось
⁸
под громким «мы», укажем, что в год посещения Норовым Казанского университета в нем на физико-математическом факультете было всего студентов,
из коих на естественном только (см. «Воспитание», . № . С. ). Какое
роковое значение имела для русского просвещения реакция -х гг., можно
судить по тому, что под ее влиянием впервые правительство приняло меры
к искусственному заграждению доступа к нему. Граф Уваров в г. издал цир-
куляр, в котором прямо указывал на прилив в средние учебные заведения
лиц «рожденных в низших слоях общества». Николай повелел вводить плату
за учение и изыскать способы «затруднить доступ в гимназии разночинцам».
С г. число студентов в университетах, кроме медицинского факультета,
ограничено . Каково было влияние этой меры, можно судить по следую-
щим данным. В Петербургском университете цифра студентов сразу упала с
до , в Московском — с до , а во всех университетах — с до …
(См. Вестн. Европы, , июль, ).
.
вами истинного учителя правды, покойного петербургского профес-
сора Редкина, делаясь «неизменною подругою жизни, становится
эгидою правды против неправды, щитом для беззащитных, орудием
свободы для несвободных?»
. Вот одна наука, наука неподкупная, му-
⁹
жественно-бескорыстная, свободно ищущая истину, наука как светоч
человечества, как убежище, источник и критерий истины, хотя бы
и не абсолютной, а той относительной, ограниченной истины, которой положен предел ограниченностью человеческих способностей —
его же никто не преступает!
Но есть и другая наука. Это известная своею продажностью и угодливостью, «снаровитая»¹⁰, гибкая, всегда услужливая пред сильными, наука-приспешница, наука-раба, ancilla, сначала продававшаяся
теологии, а потом и всякой крупной общественной силе, влиятельному классу, государству, — и готовая освятить своим фальшивым ду-
См. Ст. . Т. . Из лекции заслуж. проф. П. Г. Редкина. б., г.
⁹
Характеристике такой «науки» М. Щедрин-Салтыков посвятил в «За рубежом»
¹⁰
замечательные строки: «Когда я был в школе, — пишет Салтыков, — то в нашем уго-
ловном законодательстве (до г.) еще весьма часто упоминалось слово «кнут».
Профессор уголовного права так или иначе должен был встретиться с ним
на кафедре. И что же? выискался профессор (Я. И. Баршев), который не только
не проглотил этого слова, не только не подавился им ввиду десятков юношей,
внимавших ему, не только не выразился хоть так: как, дескать, ни печально такое
орудие, но при известных формах общежития представляется затруднительным
обойти его, а прямо и внятно повествовал, что кнут есть одна из форм, в кото-
рых идея правды и справедливости находит себе наиболее приличное осуществле-
ние. Мало того, он утверждал, что самая злая воля преступника требует себе воз-
даяния именно в виде кнута. Но прошли времена, и кнут был заменен трехвостною
плетью. Нас, школяров, интересовало, прольет ли слезу буквоед на могиле кнута
или воткнет осиновый кол. Оказалось, что он воткнул осиновый кол. Целую
лекцию он сквернословил пред нами, говоря, как скорбела идея высшей прав-
ды, когда она осуществлялась в форме кнута, и как она ликует теперь, когда,
с изволения вышнего начальства, ей предоставлено осуществляться в форме тре-
хвостной плети, с соответствующим угобжением. Он говорил — и его не тошнило,
а мы слушали, и нас тоже не тошнило!.. Я не знаю, — продолжает Салтыков, — как
потом справился этот профессор, когда телесные наказания были вовсе отмене-
ны; но думаю, что и тут вышел сух из воды. Кто же, однако, бросит в него камень
за выказанную им научную снаровитость? Разве от него требовалось, чтобы он
стоял на дороге с светочем в руках? Нет, от него требовалось одно: чтобы он
подыскал обстановку для истины, уже утвержденной и официально признанной тако-
вою» (сочинения М. Е. Салтыкова. Т.
, ). См. ниже прим. .
.
ховным авторитетом всякий существующий факт и неправду; что ей
Гекуба, что ей истина? Не мудрствуя лукаво она падает ниц пред всякою буквою действующего законодательства, готовит, формует, шлифует и обделывает, как техник и ремесленник, разных мастеров в области права, педагогики, медицины и пр. наук. Такая «практическая»
наука, или, вернее, дельцовская дрессура, сноровка не источник для
нравственного совершенствования и удовлетворения, а «дойная корова или пьедестал для самовозвышения»
.
¹¹
Какой же из этих двух, противоположных по духу и цели, наук хорошо «учили и учились» в дореформенные времена и в частности
в норовское министерство? На этот вопрос мы находим ответ у вышеупомянутого собеседника Норова — Никитенко, достаточно компетентного по своему званию профессора С.-Петербургского университета и достаточно политически благонадежного по своей должности цензора. Вот что пишет Никитенко, как раз после приведенных
слов министра: «Все это хорошие слова, дай Бог, чтоб они обратились в дело. Теперь все (?) видят, как поверхностно наше образование, как мало у нас существенных умственных средств. А мы собирались столкнуть с земного шара гниющий Запад¹²! Немалому еще
предстоит у него поучиться. Теперь только открывается, как ужасны
были для России прошедшие лет. Администрация в хаосе; нравственное чувство подавлено, умственное развитие остановлено; злоупотребление и воровство выросло до чудовищных размеров. Все это
плод презрения к истине и слепой веры в одну материальную силу¹³».
Упадок наших университетов, и раньше находившихся в незавидном
положении, особенно стал усиливаться после революционного движения г.¹⁴, когда и без того стесненная свобода слова и мысли была
окончательно задавлена. Совет университета лишился права выбирать ректора, увеличилась власть попечителя, число студентов уменьшено до , преподавание ограничено неподвижными программами
¹⁵
,
См. н. с. Редкина, – ; прим. .
¹¹
В Дневнике своем Никитенко отмечает под сентября г.: «В публике много
¹²
говорят о статье Погодина, написанной по случаю приезда государя в Москву. Там
много самохвальства: «мы первый народ в мире, мы лучше всех» и т. д. (т. , ).
См. н. Дневник, , , .
¹³
См. Каченовского в ч. назв. «Замечаний». С. – . Бутурлин, по словам Валуе-
¹⁴
ва, предлагал закрыть все гимназии и университеты (Русск. Стар., , , ).
Идеалом программ было, пишет проф. Редкин, «устроить преподавание в наших
¹⁵
университетах законов по своду так, чтобы во всех университетах в один известный
день и час приходилось, т. е. просто прочитывалось из Свода каждым преподава-
.
отправление молодых ученых за границу для приготовления к профессорской должности прекращено¹⁶; кафедра философии упраздне-
телем по своей части именно столько-то статей без какого бы то ни было отступле-
ния от порядка Свода, без замечания или даже перифраза» (см. н. с. С. ).
См. ст. , Университетский устав, . б. (офиц. издание с комментариями).
¹⁶
«Вестник Европы» (, № , ) в статье, посвященной Московскому универ-
ситету, бросает взгляд назад в сороковые годы. «Циркулярами ноября г.
и января г. гимназия лишена была статистики и логики, последних пред-
ставительниц общественных и философских наук, уцелевших в ее программе
после реформы г. В году самый классицизм был заподозрен, как возможный источник революционных идей, и началось систематическое сокращение классической программы. Древние языки были удержаны лишь для
желающих продолжать учение в университете; для остальных же, оканчиваю-
щих свое образование в гимназии, было усилено преподавание математики
и введено преподавание законоведения. Изучение древних и языческих писа-
телей найдено опасным для молодежи: преподавание греческого языка отме-
нено или изменено в смысле чтения отцов церкви вместо классиков. В г.,
в противовес классицизму, в гимназическую программу введены естествен-
ные науки. Впоследствии, как известно, приобрел господствующее положение
совершенно противоположный взгляд. Эти перемены в мнениях руководящих
сфер не могли, конечно, иметь благоприятное влияние на развитие истинного
просвещения. Сторонникам стеснений университетского преподавания следует напомнить, что было время, когда ограничительные течения не встречали
на своем пути никаких препятствий. В г. университеты были лишены права
избрания ректоров, а право избрания деканов было ограничено. Ученая деятельность профессоров и пополнение состава их новыми силами были крайне
затруднены: в г. последовало распоряжение, чтобы лекции и речи профессоров печатались только с разрешения попечителей; чтение публичных лекций
с г. разрешалось уже редко, а печатание ученых трудов встречало массу пре-
пятствий. В марте г. воспрещено было отпускать и командировать за гра-
ницу лиц, служащих в Министерстве народного просвещения; в г. запре-
щено приглашать иностранных ученых; около этого же времени было огра-
ничено, несмотря на заявление министра, право университетов выписывать
из-за границы без цензуры книги и периодические издания. С начала г.
введен был систематический надзор за преподаванием, с целью заключить его
в строго определенные рамки; в начале курсов профессоры должны были пре-
доставлять точные программы их, от которых не допускалось впоследствии
ни малейших отступлений; за соблюдением этого условия на основании инст-
рукции следили деканы, в свою очередь находившиеся под надзором ректоров;
высший контроль над преподаванием и программами был возложен на главное
.
на, некоторые университеты (Харьковский и Казанский) прямо под-
чинены военному ведомству в лице генерал-губернаторов.
Результатом такого «патриархального» режима было то, что, как
гласит официальная записка, составленная в г. при мин. нар.
просв. А. В. Головнине, «научная деятельность университетов видимо
падала; многие кафедры оставались вакантными; другие замещались
лицами, не имеющими ученых степеней»¹⁷. Словом, под видом замирения университетов достигалось их запустение: ubi solitudinem
faciunt pacem appellant.
Если среди всеобщего запустения и оскудения университетской
науки встречались такие исключительно светлые явления, как истинно просветительная академическая деятельность проф. Грановского,
который своим животворящим словом и светлою личностью громко свидетельствовал с кафедры о непобедимой силе духовного на-
чала, о живучести истины, вечно возрождающейся из собственного
пепла, — то этот «чистый, как луч солнца, рыцарь без страха и упрека», спасший, подобно героям Севастополя, честь России, представлял собою столько же отрадное, сколько непонятное явление, почти сказочный, сверхъестественный оазис среди окружающего царства мрака и раболепства
.
¹⁸
правление училищ. Еще раньше (в конце г.) прекращено было преподавание в университетах государственного права европейских держав; та же участь
постигла ( г.) науки, составляющие кафедру философии, за исключением
логики и психологии, чтение которых было поручено профессорам богосло-
вия; последние обязаны были преподавать эти предметы по установленным
духовным ведомством программам и (с г.) под присмотром тех же наблюдателей, которым поручен был надзор за преподаванием Закона Божия в средних и низших училищах. Бывший этико-политический факультет окончательно
превратился в юридический, а название философского факультета вовсе пришлось уничтожить, разделив этот факультет на физико-математический и историко-филологический. Наконец, в г. в университетский курс введено преподавание артиллерии и фортификации»…
Ф. И. Буслаев, радостно приветствуя воцарение Александра , время Николая
характеризовал в своих «Воспоминаниях» так: он говорил всегда, что в -х
гг. идти к профессору в гости можно было только с опаскою. Нередко звонок
вечером в передней профессора означал появление жандарма (см. Русск. Ведом.
г. сентября).
См. н. Универ. устав, – .
¹⁷
Смерть Грановского цензор Никитенко оплакивал октября г. в таких выра-
¹⁸
жениях: «Боже мой, какое горе, потеря для науки, для мысли, для всего высоко-
.
Но Грановские были исключением из исключений, и они создавались, по верному замечанию официального комментария г. «конечно, не уставом г.», а вопреки ему, будучи живым протестом
и ярким диссонансом против существовавшего тогда университет-
ского режима, для которого были нужны не люди самостоятельно
мыслящие и будящие мысль, а только безличные исполнительные
чиновники, как были не нужны такие люди и для жизни вообще, ос-
нованной на рабском преклонении пред статус-кво и китайском самодовольном обоготворении его. Юридический факультет, как обнимающий цикл наук, ведающих право, т. е. отношения гражданина
го и прекрасного: Грановский умер! Это был в нашем ученом сословии человек,
которого можно было уважать за прямоту ума и сердца и которому можно было
безусловно верить. Он был чист, как луч солнца, от всякой скверны нашей общест-
венности. Это был Баярд мысли, рыцарь без страха и упрека» (т.
тельно, что ориенталист проф. Григорьев, впоследствии свирепый начальник
главного управления по делам печати, в своем юбилейном историческом очер-
ке о Грановском упоминает вскользь, Сеньковского же ориенталиста, а потом
беспринципного фигляра-журналиста, возводит до небес, называя его «величайшею знаменитостью Петербургского университета» (). Любопытно, что
отзыв Герцена, расходясь, конечно, вполне с неприличным пристрастием рет-
рограда Григорьева, крайне близко подходит к трогательной характеристике
Никитенко. Сопоставляя деятельность Сеньковского с влиянием Грановского
и Белинского, Герцен говорит: «что взял Сеньковский со всем своим остроумием, семитическими языками, семью литераторами, богатою памятью, резким
изложением? Сначала ракеты, искры, треск, бенгальский огонь, свистки, шум,
веселый тон, развязный смех привлек всех к его журналу — посмотрели, посмот-
рели, похохотали и разошлись мало-помалу по домам. Сеньковский был забыт,
как бывает забыт на Фоминой неделе какой-нибудь покрытый блестками акробат, занимавший на Святой весь народ, в балагане которого не было места, у две-
рей которого была давка. Чего ему недоставало? А вот того, что было в таком
—
избытке у Белинского, у Грановского
дования, которого видно в слезах и смехе.
которое было бы делом его жизни, карта, на которой все поставлено — страстью, болью. В словах, идущих от такого убеждения, остается доля магнетического демонизма, под которым работал говорящий, оттого речи его беспокоят,
тревожат, будят… становятся силою, мощью и двигают иногда целыми поколе-
ниями» (Колок., . № ). Избытком этого качества не страдал, по-видимому,
и официальный панегирист Сеньковского Григорьев. Тот же Герцен указывает,
что Московский университет благодаря Грановскому имел для нравственного
достоинства России такое же значение, как Севастопольская оборона.
того вечно тревожного демона любви и него-
—
Ему недоставало такого убеждения,
, ). Замеча-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]