Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 1. Монография
.pdf
.
стить даже намека на освобождение в газетной статье. Эта непривычка выслушивать свободное мнение, это недоверие к мысли, «движущейся без особого на то разрешения», этот преувеличенный, безотчетный, панический страх и экзальтированная вера в могущество печатного слова не раз сказывались и в последующих стадиях развития
крестьянского вопроса и в частности в вопросе о выкупе наделов.
Нужно отдать справедливость русской журналистике того времени: она умела подняться до понимания истинного значения свободы
печати, которую она видела в праве высказать мнение, не только согласное со своею и с правительственною точкою зрения, но и противоположною. При этом отдельные органы печати не спешили монополизировать свободу только для себя, а, напротив, считали необходимою свободу и для противников. «Преобразование сельского
—
быта,
писал один из московских публицистов, М. Н. Катков, — должно идти не темным канцелярским путем, но открыто, гласно, всенародно; наметив самые общие пределы, в которых должно совершиться преобразование, правительство дает обществу участие в деле
и свободу в его обсуждении. В указанных пределах есть простор для
самых разнообразных мнений, и чем он полнее, тем точнее может последовать решение вопроса. Нам кажется, — продолжает он, — что для
этой цели полезно давать свободу мнениям, которые проистекают
из самых ошибочных и односторонних воззрений, ибо пока они не вы-
скажутся, общественное мнение не будет вполне свободно от них.
Обыкновенно думают, что разного рода несостоятельные мысли, высказанные гласно, могут испортить общественное мнение и повредить делу: совершенно напротив. Общество, призванное к изучению
дела, только тогда и может сосредоточить свою мысль на точной сущности его, когда мало-помалу выкажутся во всей своей несостоятельности воззрения неточные. Каждая мысль, не высказанная гласно,
остается скрытою пружиною общественного мнения. Но как скоро
личная мысль выскажется, она становится простым предметом общественного мнения; все ошибочное или неточное в ней мало-помалу раскроется и потом сложится в архив»
.
⁷
Русский Вестник, , март.
⁷
Если бы Катков ничего не написал, кроме этой прекрасной защиты свободы
слова и печати, и тогда бы имя его не пропало бесследно. И этот публицист мог
впоследствии дойти до того, чтобы всякое противоречие ему считать государственною изменою, чтобы иметь нахальство выдавать своих литературных противников «за мошенников пера и за разбойников печати!» Этот убежденный
защитник свободы печати мог договориться до таких нелепостей, будто свобо-
.
Услуги, оказанные печатью государству при разрешении крестьянского вопроса, были громадны, причем особенно выделился Со-
временник с умелою и энергичною защитою надела и общины в статьях Кавелина и Чернышевского. Огромные заслуги печати не только признал прогрессист министр народного просвещения Головнин
(см. его отзыв, с. ), но и чуждый всяких либеральных увлечений товарищ министра внутренних дел А. И. Левшин, который прямо заявляет, что до разъяснения крестьянского вопроса журналистикою он
представлял собою terra incognita
.
⁸
Участие печати в разработке крестьянского вопроса, осуществившееся благодаря допущенной де-факто значительной свободе,
да печати возможна только в России, потому что… существует цензура… Лич-
ные ли страсти или счета тому причиною (как известно, походы Каткова против
университета, суда следовали вскоре после личных столкновений с ними. См.
ниже § Н. С. Тихонравов), или то органическое увядание умственных сил, кото-
рого редко кто избегает и от воздействия которого заранее так предусмотри-
тельно открещивался Ренан в своих Souvenirs de l’enfance et de jeunesse, но факт
циничного осмеяния и оплевания под старость убеждений, высказанных в воз-
расте зрелого мужа, — явление столько же прискорбное, сколько и скандальное.
Замечательно, что М. Е. Салтыков, раньше всех с изумительною проницатель-
ностью разгадав по первым пробам пера в области литературной монополии
и сыска полет будущих «московских премудрых сов», горячо защищал начало
терпимости. «Свобода мысли, — писал он, — такое святое дело, что правом граж-
данства должны пользоваться даже такие мысли, которые кажутся нам неспра-
ведливыми. Если общественный идеал еще не выяснился до такой степени,
чтобы быть признанным всеми одинаково, и если, с другой стороны, общество
довольствуется в официальной, торжествующей своей форме одними азбучны-
ми истинами, из этого вовсе не следует, чтобы все члены общества непременно
обязывались довольствоваться азбучными истинами, и чтобы тот или другой
член не мог иметь своего особого представления об идеале»… Восставая про-
тив «неблаговидной страсти Русского Вестника Каткова к единоторжию мысли
и суда», Салтыков писал в конце г.: «Спорьте, мм. гг., опровергайте, даже
доказывайте, что «Современник» несправедлив с вашей точки зрения, но поз-
вольте вы ему быть справедливым с своей точки зрения! Ведь притязания ваши
клонятся ни много ни мало к тому, чтобы сделать из всех деятелей литерату-
ры чистописцев, смиренно заносящих на бумагу изречения М. Н. Каткова… Ну,
нет, мы на это не согласны! И совсем не потому мы не согласны, чтобы считали
для себя унизительным писать под диктант М. Н. Каткова, а просто потому, что
—
имеем свой собственный образ мыслей». (М. Е. Салтыков
Русский Архив, . № .
⁸
Пыпина. С. ).
.
не только сделало для всех очевидным первостепенное общественное значение ее, но сыграло и другую роль чисто психического свойства. Правительство, никогда раньше не слыхавшее свободного слова и так сильно против него предубежденное, сделало первый опыт
выслушивания независимого общественного мнения. Правда, закоренелое предубеждение не исчезло, но оно было отчасти расшатано.
Все это вместе взятое в связи с усилившимися после благополучного
объявления воли либеральными веяниями сулило печати светлую будущность, но, к сожалению, частью неблагоприятные политические
обстоятельства, частью колебания в высших сферах, главным же образом сама личность нового руководителя цензурной реформы, создавали крайне неудобные условия для законодательного проведения
ее на твердых рациональных основаниях, как это было, например,
с судебною реформою.
.
Нет свободы без злоупотреблений, но нет и никакого блага без свободы.
Цен. А. Никитенко
Цензурные послабления, допущенные со второй половины -х
гг., внося в практику массу противоречий и произвола, нисколько
не упрочивали положения печати. Ввиду единодушного требования
общественного мнения, высказавшегося за свободу печати, вопрос
о пересмотре законов о печати не сходил с очереди с самого воцаре-
ния Александра
то было за основание: «разумная бдительность со стороны цензуры
необходима»⁹.
Министр народного просвещения Е. П. Ковалевский внес мая
г. в Государственный совет проект устава о цензуре, который
представлял собою компиляцию разнородных постановлений,
из коих они относились к концу -х гг., ко времени наибольшего стеснения свободы печати, а другие — к эпохе сравнительно более мягкой — к концу года, когда фактически признано было за печатью
право обсуждения государственных вопросов и критики законов.
Против проекта восстал со всею силою своего многолетнего служебного и юридического авторитета гр. Д. Н. Блудов. Он порицал проект прежде всего за повторение «тех стеснений для умственного раз-
, причем, согласно Высочайшему повелению, взя-
См. с. представления Ковалевского в Государственный совет г. № .
⁹
С. ; Представления Валуева, г. № .
.
вития страны», которые были изданы с г.¹⁰, и предлагал вернуться
к уставу г., который «не препятствовал постепенному развитию умственных сил народа и выражению общественного мнения независимо от личных видов и только удерживал их в надлежащих (?) пределах».
«Известно и опыт последних лет снова доказал сию истину, — писал
гр. Блудов, — что излишне, а следственно, и неосторожно стесненная
мысль ищет и всегда почти находит средства проявляться и распространяться или чрез рукописные, или чрез тайно-печатаемые здесь или вне
государства статьи и рассуждения, уже не подлежащие никакому надзору и контролю и не влекущие за собой никакой ответственности».
Не отрицая некоторых достоинств проекта Ковалевского, граф Блудов указывал на то, что недостатками проекта могут «воспользоваться
недоброжелательные деятели заграничной журналистики и выставить
намерение правительства в превратном виде». В заключение гр. Блудов высказал мнение, что издание полного Устава несвоевременно
и предпочтительно восстановление и дополнение Устава г.
Государственный совет по департаменту законов одобрил мнение
гр. Блудова, и затем проект Ковалевского был возвращен июня
г. в Министерство народного просвещения.
Со вступлением в министерство в конце декабря г., после кратковременного управления адмирала Путятина, А. В. Головнина — возобновились с новою энергиею работы по реформе законодательства
«Сосредоточиваясь в самих себе и размышляя о вещах мира сего, вы, — писал Сал-
¹⁰
тыков в г. об этом времени, — невольным образом мысленно переноситесь
к временам вашей юности, к тем золотым временам, когда с кафедры к вам обра-
щалась живая речь, если не самого Грановского, то одного из его учеников,
вызывая к деятельности благороднейшие инстинкты души, когда с иной, более
обширной кафедры, лилось к вам полное страсти слово Белинского, волнуя
и утешая вас и наполняя сердца ваши скорбью и негодованием и вместе с тем
указывая цель для наших стремлений… Да, замечательное было это время, когда
слово служило не естественною формою для выражения человеческой мысли,
а как бы покровом, сквозь который неполно и словно намеками светились очер-
тания этой мысли, и чем хитрее, чем путаннее сплетен был этот покров, тем
скорбнее, тем нетерпеливее трепетала под ним полная мощи мысль, и тем горя-
чее отдавалось ее эхо в молодых душах читателей и слушателей! То было время,
когда мысль должна была оговариваться и лукавить, когда она тысячу раз вынуж-
дена была окунуться в помойных ямах житейского базара, чтобы выстрадать
себе право хоть однажды, хоть на мгновение засиять над миром лучом надежды
лучшего грядущего обновления! И стало быть крепки были эти люди, если и при
такой обстановке не изолгались, не сделались отступниками (Соч., , – ).
.
о печати. Но предварительно Головнин старался несколько упорядочить цензурную практику, на которую все жаловались. Правительство недовольно было снисходительностью цензоров. Цензоры в свою
очередь жаловались, что они теряются в противоречивых указаниях,
исходящих от разных министерств. Журналистика сетовала на произвол и медленность цензоров. Для устранения этих неудобств Головнин распорядился о составлении Свода Постановлений по цензуре. «Имея в виду, что если необходимо усиливать строгость цензуры,
то не менее нужно с другой — доставлять литературе, как средству для
просвещения народного, всевозможные льготы и облегчения», Головнин исходатайствовал упразднение специальных цензур, дозволение
всем газетам печатать объявления, облегчение в получении из-за границы книг и газет, облегчение пересылки газет и пр. «Исполнение
этого плана, — писал Головнин, — начало уже ознаменовываться весьма благотворными результатами. В обсуждении нескольких важных
вопросов нашего устройства литература заговорила спокойным, обдуманным тоном, и многие ее органы вместо того, чтобы упорствовать в бесплодной оппозиции правительству, старались служить ему
опорою. К несчастью, в то самое время, когда печать наша заявляла
так успешно о достаточной зрелости своей, — продолжает Головнин, —
для пользования разумною свободою, произошли события, не дозволившие расширять ее права» (появление прокламаций, революционная пропаганда). В виду этого изданы были рассмотренные в Совете министров временные правила мая г., имевшие целью
точнее определить предметы государственного управления, которые разрешалось обсуждать печатью, и указание налагаемых взысканий (приостановление издания на месяцев) и проч.».
Рядом с улучшением цензурной практики шли подготовительные
работы по реформе законодательства о печати: собраны были материалы по истории законодательств о печати у нас и заграницею,
дозволено было в печати обсуждение лучшего устройства цензуры и разрешено литераторам высказать свои соображения по этому предмету¹¹. В марте г. учреждена была под председательст-
Весьма любопытный отзыв М. Е. Салтыкова приведен в статье г. Пыпина в: Вест-
¹¹
ник Европы, . № .
Любопытен был также проект И. С. Аксакова с установлением полной свободы
печати и подчинением преступлений печати исключительно ведению суда. §
проекта гласил: «Свобода печатного слова есть неотъемлемое право каждого
подданного Российской империи без различия звания и состояния». См. собр.
соч. Т. , .
.
вом кн. Д. Оболенского комиссия для «составления проекта Устава
о книгопечатании». Но еще до составления проекта А. В. Головнин
исходатайствовал Высочайшее повеление марта г., коим возлагалось наблюдение за печатью с карательной, полицейской точки зрения на Министерство внутренних дел. Оно сообщало замечания свои Министерству народного просвещения, коему по-прежнему оставались подчиненными цензурные учреждения. Кроме того,
упразднялись специальные цензуры, кроме духовной и придворной.
Затем¹² названными Правилами мая г. преподаны были цензором и некоторые указания к облегчению цензуры.
Комиссиею кн. Оболенского был приготовлен проект к началу
г. Внося проект в Совет министров, А. В. Головнин счел необходимым разрешить предварительно важный вопрос — следует ли оставить цензуру в ведении Министерства народного просвещения или
передать в Министерство внутренних дел. Сам Головнин высказал
по этому вопросу следующие соображения: «Министерство народного просвещения имеет обязанностью покровительствовать литературе, заботиться о развитии, о преуспеянии оной; посему, находясь к литературе в отношениях более близких, чем всякое другое
ведомство, оно не может (?) быть ее строгим судьею (как известно,
история цензуры не подтверждает этого взгляда). Сверх того, Министерство народного просвещения обязано содействовать движению вперед науки, и для этого необходима свобода анализа: посему цензура, находясь в ведении сего министерства, принимает направление более снисходительное (!!), стремящееся к тому, чтобы
медленно и осторожно отодвигать границы, поставленные свободе
рассуждений. При нынешнем же всеобщем брожении умов, необыкновенном развитии умственной деятельности, обращающейся преимущественно к обсуждению вопросов общественных, деятельность
цензуры становилась все более и более затруднительною в том ведомстве, которое обязано содействовать развитию умственной деятельности. Положение Министерства внутренних дел совсем другое.
С. Отзыва Головнина от декабря г. № .
¹²
По поводу этого мероприятия Никитенко пишет: «Валуев хотел установить кара-
тельную цензуру, взялся за это, не сумел сделать и проволочил дело до появле-
ния на сцену Головнина; этот теперь его и обошел. Сущность цензуры забрал
себе, а ее темную невыгодную сторону оставил Валуеву. Вышла совершенно
басня «Ворона и лисица» (, ). — Оказывается, — писал Никитенко, — у Валуева
гораздо более бюрократический взгляд на вещи, чем он заставлял меня думать
сначала». , .
.
На него не возложена обязанность изыскивать средства к развитию
литературы. Оно обязано только наблюдать за нарушением закона
и способнее Министерства просвещения оценить важность наруше-
ния; роль Министерства внутренних дел в цензуре яснее, определительнее и проще, а потому и самая цель достижимее».
Таким образом, тенденции и сущность предположенной реформы
сводились к передаче печати в ведение более «строгого» начальства.
¹³
Согласно мнению Головнина, последовало января г. Высочайшее повеление о передаче цензуры в Министерство внутренних
дел, куда передан был и проект комиссии кн. Оболенского.
.
Движенье — святое дело. Все в Божием мире развивается, идет вперед
—
и не может, и не должно стоять. Неподвижность
ная, тихая, но все же смерть, производящая только гниль. Движение
постоянное, мирное без потрясений, но беспрестанное есть жизнь.
Останавливать движение или насильственно ускорять его т. е. в обоих
случаях лишать жизни равно погибельно и для частного человека,
и для народа.
Жуковский
смерть, непримет-
С начала г. руководство реформою законодательства о печати
переходит к министру внутренних дел П. А. Валуеву, противнику решительных, рациональных реформ и мастеру на паллиативные (см.
) «кунстштюки», по выражению проф. Редкина. января Валу-
гл.
ев образовал под председательством того же кн. Оболенского вторую комиссию, в состав которой вошли гг. Никитенко, Ржевский,
Бычков, Гиляров-Платонов, Погорельский, Феоктистов (бывш. нач.
глав. управ. по делам печати) и Фукс. К концу мая был составлен об-
Пр. Фойницкий (Сборник Государ. Знаний, т. ) видит в такой передаче шаг
¹³
вперед в истории нашего законодательства о печати, свидетельствующий, что
печать вышла из периода «опеки» и вступила в период «полицейского» управ-
ления, которое автор приравнивает к положению «временнообязанных» кре-
стьян. Настоящее освобождение наступит, по мнению автора, с переходом
дел о печати в область «права», т. е. в ведение суда. М. Е. Салтыков довольно
скептически относился к указанному «прогрессивному шагу» и с пророческою
проницательностью высказывал опасение, что «полиция, привыкнув иметь
дело с врагами общества, незаметно для самой себя, перенесет это воззрение
и на литературу» (с. , н. ст. Пыпина).
.
ширный проект Устава о книгопечатании, обнимавший все стороны реформы, как полицейско-административную, так и судебно-карательную. Устав этот, основанный на реакционном французском
законодательстве времен Второй империи (оно было заимствовано
и Турциею), лег в основу действующего закона апреля о печати. Самое главное из предложенных проектов нововведений — это освобождение некоторой части литературы (книги объемом до -ти листов,
издаваемые в столицах)
, и периодические издания, с особого раз-
¹⁴
решения министра, от предварительной цензуры. Для повременных
изданий устанавливался залог для (?) «покрытия пени», и они подвергались, сверх наказания по суду, административным взысканиям
за «вредное направление» в виде предостережений от министра. После третьего предостережения издание прекращалось (§ проекта)¹⁵. Что же касается книг, то они могли подвергаться только судебному взысканию, и для точного определения его проект в разделах
и давал длинный перечень преступлений и проступков печати
–
) и весьма подробные правила о судопроизводстве по делам
(§
печати ( параграфов), причем важнейшие дела предлагал отдать
в Петербурге и Москве — к чести составителей проекта — на суд при-
сяжных, избираемых из гласных местной думы (§ и ).
В июне г. проект Устава о книгопечатании, несколько измененный министром П. А. Валуевым, был разослан до внесения в Государственный совет на заключение министров и главноуправляющих.
Из поступивших отзывов наибольшего внимания заслуживают замечания В. А. Головнина и барона М. А. Корфа. Головнин, приветствуя
сочувственно освобождение части печати от цензуры и подчинение
ее (печати) судебному режиму, высказывается решительно против
«административных взысканий». «Система эта, — пишет Головнин, —
Первоначально предполагалось это временное ограничение допустить лишь
¹⁴
до введения судебной реформы (прим. к § проекта), но впоследствии оно сде-
лалось общим правилом, так что и по открытии новых судов на провинцию
не была распространена эта льгота.
Ввиду того, что в настоящее время между предостережениями иногда прохо-
¹⁵
—
дят годы и десятилетия (в г. был случай
Русским Ведомостям спустя с лишком лет после первого предостережения),
не безынтересно ознакомиться с текстом ст. проекта, которая гласит так:
«Повременное издание, в течение одного года подвергшееся двум предостереже-
ниям, по третьему считается прекращенным, если это предостережение состо-
ится в течение того же самого года или последующих месяцев» (см. с. про-
екта уст. о книгопеч., составленного в г. при мин. внутр. дел).
дачи второго предостережения
.
получила господство в тех странах, где по существующим условиям
невозможно было восстановить цензуру предварительную, но вместе
с тем являлось желание приблизиться к ней, как можно более. В но-
вом уставе, напротив, система административных взысканий является переходною мерою, т. е. такою, при существовании которой литература должна приобрести известную опытность, известное самообладание и выдержанность для уменья пользоваться разумною
свободою. Мне кажется, что система, о которой идет речь, не в состоя-
нии развить в литературе этих качеств. Опыт убеждает, что подобно предварительной цензуре, она возбуждает в обществе то раздраже-
ние, тот дух упорной и даже преднамеренной оппозиции, устранение
которых должно иметь преимущественно в виду… Цензура не допускает появления в свет вредной статьи; административная кара постигает статью, когда она уже проникла в публику; взыскания не ослабляют произведенного ею впечатления; напротив, внимание публики
еще привлекается к ней, и она получает такое значение, на которое
часто не имеет никакого права. Публика становится в таких случаях
как бы судьею между правительством и журналистикою и принимает почти всегда сторону последней»¹⁶.
Затем Головнин считал несправедливым лишение после третьего предостережения путем административным права собственности
на издание (оно прекращалось), нередко представляющее значительную имущественную ценность. «После опытов последних лет, — писал в заключение министр народного просвещения, — я вообще нахожу предварительную цензуру несостоятельною для достижения целей
правительства и потому полагаю, всего бы полезнее вовсе отменить
оную, заменив прямо взысканиями по суду; но так как нет ни малейшей
надежды осуществить такое предположение, то я допускаю переходные меры как временную уступку обстоятельствам».
Самый обстоятельный разбор проекта мы находим в обширной
записке главноуправляющего отделением Е. И. В. канцелярии барона В. Н. Корфа, занимающей печатных страницы in folio. Барон
Корф бывший член ужасной памяти Бутурлинского комитета (см.
выше), ставит в вину комиссии кн. Оболенского, что она не обратила
должного внимания на необходимость коренного изменения законодательства в смысле перехода от системы предварительной цензуры
к карательной. Указав на то, как накануне еще крестьянской реформы люди мнительные признавали ее преждевременною, барон Корф
замечает, что в сходном положении находится и вопрос о цензуре,
С. – . Отзывы Головнина.
¹⁶
.
с тою разницею, впрочем, что вред цензуры не для всех так очевиден, как вред крепостного права. «Как в крепостном праве, — пишет
барон Корф, — по вековой к нему привычке, многие видели основание стойкости нашего государственного организма, и мысль об упразднении его возбуждала чувство безотчетного страха, так и цензура
глубоко вросла в наши обычаи, и немало людей готовы думать, что
ею единственно держится общественный порядок¹⁷.
Переходя затем к вопросу о вреде цензуры, бар. Корф оговаривается, что он затрудняется изложить вполне свои соображения в официальной бумаге и старается быть, сколь возможно, кратким и менее отвлеченным. Главный вред цензуры он видит не в произволе, который
более или менее встречается во всякой (?) административной и политической деятельности, а в основной идее цензуры. «На первый взгляд
—
по идее своей цензура,
говорит барон Корф, — могла бы показаться
учреждением самым благодетельным, необходимым в благоустроенном государстве. Ее назначение, по-видимому, указывать лучшую и правильную дорогу умственному развитию общества, устранять из области
его все ложное и вредное, опасное и расчищать путь всему истинному
и полезному. В самом деле, если бы существовало такое неизменное,
безошибочное мерило для распознавания, что истинно и что ложно, что в произведениях человеческой мысли может принести пользу
и что обратиться во вред; если бы нашелся ареопаг, который, обнимая
прошедшее, настоящее и будущее человечества, в состоянии был бы
непогрешимо указать, каким путем должна идти наука, и в какие окончательные формы должно вылиться общество; если бы при этом контролируемая правительством печать была единственным средством
распространения мнений и учений между людьми, — установление
цензуры было бы идеалом, лучше которого нечего было бы и желать».
Ссылаясь на многовековой опыт, барон считает однако доказанным,
что цензура не в состоянии была выполнить эту миссию, превосходя-
щую силы человеческие: многие, если не все, истины, которыми постепенно обогащалось человечество, первоначально встречались с недо-
верием и должны были выдержать борьбу и только среди ее выяснялись,
приобретали силу и окончательно утверждались; а, с другой стороны, ложные и опасные доктрины распространялись, несмотря на все
запрещения. Только карательная система, предоставляющая печати
свободу и карающая только за посягательства на главные начала общественного порядка, чужда указанных недостатков».
С. Отзыва бар. Корфа. Группировка доказательств сильно напоминает аргу-
¹⁷
ментацию Дж. Ст. Милля в его «Свободе».
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]