Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 1. Монография
.pdf
.
ное достоинство, преступник сознает в телесном наказании чувствительное возмездие за совершенное им злодеяние⁴⁰. В народном понятии телесное наказание есть единственное наказание, возбуждающее страх, и отмена разом вовсе сего наказания в грубых понятиях
некоторых преступников и их среды была бы равносильна отмене
всех уголовных наказаний». Возражая против освобождения женщин
от телесного наказания, гр. Панин рассуждал: что касается до нравственного посрамления женщины при ее обнажении для наказаний,
то женщины совершают часто преступления, обнаруживающие еще
более (?) разврата в лицах, к их полу принадлежащих, чем в мужчинах, или позволяют себе действия, явно свидетельствующие об отсутствии всякой стыдливости. Развивая свою богатую мысль, гр. Панин
писал: «Любовник (sic) застал любовницу в объятиях другого, голод-
ный вор взял не кусок хлеба или копейку⁴¹ на попойку, а все состояние
«Ведь только человек, испорченный до мозга костей, — замечает Ровинский, —
⁴⁰
видит в каждом провинившемся опасного преступника и придумывает для него
такие исправительные меры, которые не лучше смертной казни» (см. н. с. Ровинского, , ). Проф. Беляев, считая необходимым уничтожение телесных нака-
заний даже для рецидивистов-каторжников, писал: «Если каторжные рециди-
висты неисправимы, и их наказывают только ради возмездия, в таком случае,
говорил профессор, следовало бы указать на главную цель и прямо написать
в законе, что неисправимых злодеев, совершающих страшные преступления
и в ссылке и в каторге, казнить смертью; тут церемониться нечего. А ежели
есть хотя слабая надежда, что злодеи со временем покаятся, то нужно прибе-
гать не к шпицрутену и плетям, а к чему-нибудь другому. Пусть закон вникнет
в быт ссыльных и каторжных и воспользуется им, чтобы наказывать между
ними уличенных во вторичных преступлениях, не прибегая ни к шпицрутену,
ни к плетям, а лишая их по мере вины тех немногих благ, которыми они поль-
зуются в своем обществе. Чем человечнее будете поступать с преступниками,
тем человечнее будут и они, и тем чувствительнее будет для них всякое благо-
разумное, а не скотское наказание» День, . № ).
А с какою беспощадностью расправлялся гр. Панин и с такими «голодными
⁴¹
ворами», можно видеть из следующего случая. В конце -х гг. в сенате судился мальчишка лет , пойманный с грубо подделанным гривенником в булоч-
ной, в то время как он в булочной покупал хлеб, Сенат в силу закона заменил
—
мальчику ударов плетьми
нее наказание чересчур строгим и не имея права понизить его своею властью,
сенат просил гр. Панина возбудить ходатайство перед государем об уменьше-
нии числа розог до . Министр юстиции не счел возможным дать ход ходатайству сената, признав, что заменою плетей розгами и без того оказан преступ-
ударами розог. Считая, однако, и это послед-
. .
своего благодетеля — можно ли принять в уважение, что в них не по-
гасло чувство стыдливости» (sic)
.
⁴²
Соглашаясь на перенос клейма⁴³ с лица на плечо и как бы сокрушаясь о невозможности восстановления «рвания ноздрей, возбранявшего преступнику навсегда возможность возвратиться в общество», гр. Панин полагал восстановить по крайней мере, отмененное
еще законом ноября г., бритье головы, в конце концов настаи-
вал на сохранении и плетей и шпицрутенов.
Сопоставляя эти вопли «жестоковыйных» фарисеев, «порицавших всякое нововведение и похвалявших все старое», с их предшест-
венниками в
столетии, сенатор Д. А. Ровинский замечает: «Кнутофилы г. точно так же, как их собраты г., при отмене плетей
и розог вопили нестройным хором прежнюю песнь, что теперь-де
никто, ложась спать вечером, не может поручиться, жив ли встанет
поутру, и что ни дома, ни в постели не будет безопасности от злодеев,
и что к этим вопителям прибавились еще другие, которым померещилось, что-де всякая дисциплина с уничтожением шпицрутенов рушится; всуе смятошася и вотще прорекоша! Мир и тишина остались
и в доме, и в постели; спать даже стали больше и крепче прежнего».
Словом, для этих ветхозаветных консерваторов, «неисправимых»
крепостников, не существовало «прихода жениха», для них прошло
—
совершенно бесследно наступление февраля
марта г., зари
новой жизни; остался непонятым смысл великого и утешительного
факта благополучного освобождения крестьян, так красноречиво до-
казавшего, с одной стороны, политическую недальновидность рути-
—
неров-консерваторов, а с другой
оклеветанного ими русского народа
изумительный такт и благодушие
⁴⁴.
нику избыток милосердия. Александр , случайно узнавший об участи мальчика, вовсе отменил розги (см. записку сенатора Ф. дер Ховена в т.
в Деле о преобразовании судебной части в России).
См. назв. свод. С. .
⁴²
Там же, – . По Двинской грамоте клеймение татей имело смысл счета реци-
⁴³
дива. Подсудимый с одним клеймом судился за вторую кражу, с двумя как за тре-
тью и т. д. (см. статью проф. Беляева в Дне, . № ). Хорошо, что граф
Панин, презиравший, как прилично солидному бюрократу, «фельетонистов»,
т. е. русскую печать, и читавший аккуратно Times, как подобает истому лорду
даже на берегах Невы, не заглядывал ни в День, ни в Двинскую грамоту, а то,
наверное, не преминул бы воспользоваться этим донельзя простым способом
справки о судимости.
См. н. сб. Ровинского, . С. .
⁴⁴
, ч. , №
.
.
К счастью, старческие трусливые вопли и фарисейские причитания
брюзжащих мнительных, одичалых крепостников, как и при крестьянской реформе, были заглушены гуманным направлением молодого поколения, господствовавшим в начале -х гг. в общественном мнении и частью в правительственных сферах. Сам министр
внутренних дел П. А. Валуев, сменивший в апреле г. в качестве представителя консервативного начала либеральное министерство С. С. Ланского и Н. А. Милютина, выступил решительным сторонником отмены телесных наказаний. «Положение человека, совершившего преступление, — писал министр внутренних дел ст.-секр.
Валуев, — есть положение ненормальное, только не в физическом,
а в нравственном смысле, а потому и приведение такого человека
в нормальное состояние, т. е. исправление преступника, должно быть
не физическое, а нравственное. Здесь полезнее всего уметь заставить преступника почувствовать всю гнусность и вред преступления,
вызвать в нем сожаление о потерянных чрез преступления преимуществах в жизни человека честного, а вместе и раскаяние в совершенном преступлении. Телесные же наказания скорее ожесточают,
чем исправляют».
Но самыми убежденными и сильными противниками телесных
наказаний выступили гуманные юристы: обер-прокурор московских
департаментов сената Н. А. Буцковский и тогдашний московский
губернский прокурор (впоследствии сенатор) Д. А. Ровинский (см.
дальше). Последний рядом статистических данных и бытовых соображений, взятых прямо из судебной практики, доказывал безусловную необходимость отмены телесных наказаний и полную возможность при некоторых усовершенствованиях тюремных и следственных порядков немедленной замены их заключением в существующих
тюрьмах
Н. А. Буцковский, в свою очередь, подробно разбирает все доводы
защитников телесных наказаний для простого народа или усиления
для него в случае отмены плетей и розог в видах равномерности срока ссылки. Этот человеколюбивый и просвещенный судебный деятель, так много поработавший как по составлению Судебных уставов,
так и по применению их на деле⁴⁶, со всею силою своего опыта и деятельного гуманизма выступил против провозглашенной его принци-
.
⁴⁵
Отзыв г. Ровинского. См. н. Свод. С. – .
⁴⁵
См. главу моих «Основ судебной реформы» и ниже.
⁴⁶
. .
палом гр. Паниным теории о необходимости усиления наказания для
лиц «податного состояния». Считая вполне справедливым, чтобы суд,
по возможности, определял меру наказания, сообразуясь с индивидуальными особенностями подсудимого, Буцковский считал вопиющей
несправедливостью определять наказания не по этим конкретным
обстоятельствам данного дела, а по формальному признаку принад-
лежности к тому или другому привилегированному сословию⁴⁷.
Вопреки мнения г. Панина, полагавшего, что простолюдину «не-
Коснувшись этого вопроса, проф. Таганцев указывает на невозможность пра-
⁴⁷
вильного решения «кого сечь»: «сечь по делу или по человеку глядя? Естественно казалось бы первое, но история телесных наказаний указывает иное.
Везде, где практиковались телесные наказания, возникало различие по классам и сословиям. Везде появлялся класс избранных, которых не должна касаться рука палача, а телесные наказания предназначались для черни, т. е. для той
грязной гущи народонаселения, которую в течение многих веков законодатель
не считал способною к образованию, а лишь пригодною к такой дрессиров-
ке, какой подвергают лошадей и собак посредством хлыста (этими традиция-
ми, вероятно, объясняется недавняя справка о телесных наказаниях, наведен-
ная Гражданином у такого «сведущего лица», как дрессировщик клоун г. Дуров).
Едва ли нужно говорить, как справедливо указывает г. Таганцев, насколько
не соответствует такое сословное неравенство понятию правосудия. Нужно ли
серьезно опровергать, продолжает почтенный криминалист, что проевшийся,
пропившийся потомок столбового дворянина, сбирающий по дворам подачки
или занесенная, хотя бы и титулованная, в списки проституированных жен-
щин, тем не менее сохраняют более развитое понятие о личном достоинстве,
чем всякое лицо податного сословия?» См. Лекции. Т.
А что сказать об изъятии от телесного наказания «толстосумов»? Стоит хищ-
нику-кулаку из крестьян взять свидетельство купца второй гильдии, и он
даже за преступление, совершенное до «облагорожения» своего путем уплаты денег за свидетельство, уже не может быть телесно наказан, как перешед-
ший из касты мужиков-париев в касту «благородных». На эту возмутительную
несообразность указывал А. М. Унковский еще в г. (Современник. № , ),
но до сих пор она существует.
«Защита розги, как наказания, представлялась бы сама по себе малообосно-
ванным предрассудком, если бы за ним не скрывалось отстаиванье принципа
битья низших классов, выдвигать который самостоятельно не совсем удобно —
приходится прикрываться восхвалением достоинств розги, как карательной
меры». (Тимофеев, ). Словом, розги — крестьянская привилегия, поистине
privilegium odiosum! — и служат основанием для деления «русских людей на тех,
кого бить можно и кого бить нельзя» (там же, ).
. С. .
.
чего терять» при лишении прав состояния и ссылке в Сибирь, а по-
тому проектировавшему добавку наказаний, Буцковский заявлял,
что и простолюдин теряет в ссылке семейственные и имуществен-
ные права, связь с родиной, с близкими и пр. Если же принимать
во внимание различие общественного положения, то, по мнению
Буцковского, следовало, по справедливости, взять масштаб, обратный рекомендуемому гр. Паниным. «Из двух лиц, совершивших одинаковые, не только по материальному вреду, но также и по свойству
злого умысла, преступления, кто более виновен, — вопрошает Буцковский, — тот ли, кто посягнул на это преступление при полном свете
разума, развитого образованием и укрепленного воспитанием, поправ в своем стремлении к злу все эти духовные силы, или тот, кто
всю жизнь бродил впотьмах невежества и был столько же беден ду-
ховными силами, сколько богат силами физическими? Ответ на этот
вопрос может дать, — говорит Буцковский, — ст. , п. Улож., по которой наказание тем более увеличивается, чем выше состояние, звание и степень образованности преступника. Вот правило, — продолжает Буцковский, — пред которым нельзя не благоговеть, как пред
святою истиною; но вместе с тем нельзя не пожалеть, что правило
это при существовании несоответствующих ему других определений
уголовного законодательства сделалось почти мертвою буквою, и что
на самом деле необразованные простолюдины подвергались доселе
более строгим наказаниям, чем лица высших сословий, получившие
более или менее полное образование. Неужели эта непоследовательность в нашем уголовном законодательстве не только повторится,
но и усугубится в настоящее время, когда есть возможность исправить ее в значительной мере»
⁴⁸?
Pium desiderium Буцковского исполнилось, и путь к новым несправедливостям, на которые толкал министр юстиции гр. Панин,
был отвергнут Государственным советом, но истинно благочестивое
пожелание гуманного юриста «о суде людей в меру данных им талантов» вполне осуществилось лишь с введением у нас суда присяжных,
который, отвергнув излюбленную точку зрения ханжей-крепостников, взыскивает много с тех, кому много было дано, а не наоборот,
как поступал старый суд.
Одновременно с вопросом об отмене жестоких телесных наказаний был поставлен на очередь и вопрос об отмене легких или розог как
См. назв. Свод, – . В других случаях, так например, при аресте во время пред-
⁴⁸
варительного следствия само законодательство допускало неравенство, делая
послабление высшим сословиям (ст. – Улож. о нак.).
. .
в судебном, так и в административном порядке. Говоря о последнем,
великий князь Константин Николаевич писал: «Наши полицейские
чиновники привыкли так легко смотреть на побои простого народа,
а высшие местные власти смотрят по большей части с такою легко-
стью на эти злоупотребления, что каждый из них считает себя вправе
употребить розги и побои, когда ему вздумается». Единственным сред-
ством для искоренения этого застарелого зла великий князь призна-
вал предание суду виновных за своеручные расправы⁴⁹. Шеф жандармов кн. В. А. Долгоруков и тот даже заплатил дань молодому либерализму и со своей стороны признавал возможным полную отмену розог
на всех ступенях, высказав, что кратковременный арест производит
несравненно более сильное впечатление, чем розги (н. Свод, ).
Самые обстоятельные и энергичные возражения против назначения розог за маловажные проступки представил вышеупомянутый
обер-прокурор Н. А. Буцковский⁵⁰, полагая, что они не соответству-
ют ни одной из целей правосудия. Сущность его соображений сводится к следующему:
а) Во-первых, наказания эти, доведенные по духу нашего време-
ни до незначительного числа ударов для людей, привыкших к грубому обращению и побоям с малолетства и обтерпевшихся в суровой жизни, не составляют страдания, равного причиненному злу, по-
чему не могут служить ни достаточным возмездием за преступное
деяние, ни средством для предупреждения его. б) Во-вторых, пре-
См. назв. Свод. С. – . «Прежде нежели приступить к отмене телесных наказа-
⁴⁹
ний по суду, — писал в г. проф. Беляев, — наперед нужно вырвать с корнем
—
самое важное зло русского общества
манипуляции, нередко раздаваемые без всякого суда, по усмотрению блюстителей благочиния. От полицейского самовластья всего более страдает простой русский человек. Пока не отнимется у полиции право наказывать без суда,
до тех пор отмена наказаний по суду не принесет ожидаемой пользы, ибо простой народ прежде всего приходит в соприкосновение с властью административною и деморализуется более всего самоуправством полиции» (День. № ).
На языке охранителей из «Гражданина» такое самоуправство ныне именуется
охранением престижа властной руки.
В Своде мнений (с. ) помещен отзыв одного помещика, который, предвосхи-
⁵⁰
щая взгляды современных «розголюбов», заявлял, что нужно сохранить розгу
из уважения… к мировоззрению народа, который считает ее необходимою.
Эксцентричный довод странного народолюбца предвосхищающего умоначертание современных торжествующих «гражданинов», не удостоился даже
и обсуждения.
это розги, пощечины и иные подобные
.
ступник, которому отсчитали известное число ударов и отпустили
на все стороны без надзора и без взыскания убытков, может про-
должать свой прежний образ жизни, наводя страх на потерпевшего. в) В-третьих, телесные наказания убивают в нем достоинство человека, всякое чувство чести
и поддерживают в нем то неуважение
⁵¹
к своей и чужой личности, которое так сильно внедрилось в наши
нравы при господстве крепостного права. По справедливому заме-
чанию Бентама, бич в руках блюстителей общественного порядка
есть лучшее доказательство жалкого состояния народа. «Благодаря
Бога и великого Государя нашего, теперь мы смело можем сказать,
—
замечает Буцковский, — что вступили на путь, на котором все более
и более удаляемся от этой татарской расправы и неразлучного с нею
униженного состояния народа. Конечно, великое благо уже то, что
теперь удары бича не раздаются произвольно ни из рук помещиков,
ни из рук полицейских служителей, но нравственное возрождение
народа не может вполне осуществиться, доколе будут существовать
хотя и не произвольные, а определяемые правильно организованною судебною властью, однако же все-таки несообразные с достоинством человеческой личности наказания. Неуважение к своей
и чужой личности, да это целая бездна зла, неисчерпаемый источник самоунижений и правонарушений!..» Затем Буцковский, устанавливая непосредственную связь между этим недостатком и многими прискорбными явлениями общественной и семейной жизни
(грубость, самодурство, торговые обманы и пр.), полагал, что в числе других факторов, имеющих целью поднятие народной нравственности, будет иметь серьезное значение и отмена уничижающих телесных наказаний.
Протестуя против взгляда, рекомендующего телесные наказания
как наиболее дешевые и наименее отражающиеся на семье виновного, Буцковский проектировал организацию правильных общественных работ, которые могли бы дать средства для содержания осужденных и для вознаграждения потерпевших, и в смысле исправления гораздо были бы целесообразнее, нежели розги.
«Если в обществе развито нравственное достоинство, — говорит известный фран-
⁵¹
цузский юрист Росси, — то оно изгонит сеченого из своей среды, и это послужит
ему препятствием для снискания пропитания своим трудом, сделает из врага
общества навеки. Но подобная страна еще счастлива; хуже там, где только что
высеченный принимается в прежнее общество, где наказанному стоит только
отряхнуться, чтобы изгладить последние наказания; это свидетельствует о грубости народа, об его отсталости». См. у Таганцева. Лекции, .
. .
.
Обсудив поступившие мнения, комитет отделения Е. И. В. канцеля-
рии составил проект отмены телесных наказаний, несмотря на сильное противодействие реакционной партии, которая старалась эксплуатировать в свою пользу начавшееся в г. политическое брожение, приглашая после сделанного шага вперед сделать два назад.
Но, с другой стороны, новым могучим и просвещенным защитником
этой реформы явился только что назначенный на пост военного министра генерал-адъютант Д. А. Милютин.
При обсуждении дела в Государственном совете не только главным,
но единственным⁵² защитником плети и торговой казни выступил все
тот же бесподобный хранитель исторических традиций, «нескладный
видом, идеями, деяниями», по выражению Валуева, свирепый министр юстиции граф В. Н. Панин. Читая в мемории Государственного
совета суждение одного члена, этого Дон-Кихота «рационального дра-
нья», не знаешь, право, чему больше дивиться — упрямству ли властного рутинера, охраняющего, как святыню, всякую букву действующего
правила, узкости ли взгляда черствого бюрократа, всю жизнь проведшего среди занумерованных бумаг, или бессердечию тупого, жестокого деспота, никак не могшего сразу расстаться с плетьми. Чтобы сохранить драгоценный груз от шторма невесть откуда нахлынувших
новых нигилистических, гуманных веяний, распространяемых «маль-
чишками», гр. Панин соглашался выбросить половину груза на жерт-
ву «завиральным идеям», лишь бы сохранить другую его половину: гр.
Панин стал торговаться, находя возможным допустить не полную отмену плети, а лишь уменьшение числа ударов со ста на пятьдесят:
Immer langsam voran…
И то хорошо, сравнительно… с зверем Аракчеевым! Сравнительно
с гр. Аракчеевым, гр. Панин делал еще одну уступку. «Преданный
без лести» граф Аракчеев требовал экзекуции «сквозь тысячу двенадцать раз без медика», «преданный всею душою» граф Панин по доброте сердечной был против «истязаний».
Живя согласно с строгою моралью,
Он никому не делал в жизни зла…
Он соглашался на допущение медика с тем, чтобы торговая казнь при-
водилась в исполнение лишь по удостоверению врачей, что преступ-
См. Меморию соед. департ. зак. и гражд. от мая г. № .
⁵²
.
ник не находится «в болезненном состоянии» (с. Мемории). Разве
это не прогресс в «людодерстве?» Но делая эту уступку духу времени
и молодому поколению, гр. Панин тем смелее стал на защиту освященного веками позорного орудия мздовоздаяния, ссылаясь, между
прочим, и на воззрения народа (вот до чего может довести желание
отстоять во что бы то ни стало излюбленную теорию «братьев-криминалистов», — даже до подлого народу спустился брезгливый брамин гр. Панин!), сохранившего в сердце истины нашей веры и смотрящего на наказания, как на искупление греха и средство для успокоения совести.
Весьма любопытно возражение гр. Панина против мнения, полагавшего, что отмена плетей не грозит опасностью общественному
порядку, так как с отменою кнута не только не увеличилось, но уменьшилось число преступлений на %. Находя этот процент «незна-
чительным», гр. Панин считал нежелательным ни общее смягчение
наказаний наполовину, принятое Государственным советом (с. – ),
ни в частности отмену телесного наказания⁵³ для женщин и смягчение наказаний для престарелых и слабосильных преступников заменою тяжких наказаний менее тяжкими. Соглашаясь на такую замену (каторжной работы вместо рудников в заводах и вместо арестантских рот в рабочем доме), гр. Панин предлагал ради справедливости
увеличить сроки работ (с. ). Тут бессердечный кнутофил весь нали-
цо, выступив во весь свой длинный рост («кто неба и ада досягал»,
Еще со времени Екатерининского Наказа (см. выше § ) признавалось аксио-
⁵³
мою, что всякое наказание есть зло и должно быть допускаемо лишь в пределах,
безусловно требуемых общественною безопасностью. Всякий излишек, выхо-
дящий за пределы этой необходимости, — несправедливость. По теории же
гр. Панина, наказание — благо само по себе. Им можно отчасти пожертвовать,
если ожидается разве уж очень значительное (выше %) уменьшение преступности. Если же уменьшение незначительное или даже вовсе оно не после-
довало, то уменьшение наказания несправедливо. По этой теории выходит, что
если с отменою смертной казни число убийств не только не уменьшилось значительно, а хоть просто не увеличилось — отмена была несправедлива!.. Это
уж какая-то стихийная кровожадность, свидетельствующая о переживании пер-
воначальных диких инстинктов, когда у людей «клыки» играли более серьез-
ную роль, чем теперь. Замечательно, что тот же гр. Панин (с. ) с сочувствием
отзывается об отмене жестоких наказаний в минувшем столетии. Невольно
вспомнишь указание на своеобразное устройство мыслительного аппарата гр.
Панина, благодаря которому посылки у него нередко противоречили выводам
(см. н. с. Семенова. Т. , ).
. .
по выражению Тургенева) и представ вполне in naturalibus! Хорошо
смягчение… приводящее к усилению наказания! Даже бесстрастные
страницы официальной Мемории отчасти отражают следы того еди-
нодушного негодования, которое должна была вызвать эта фальши-
вая гуманность. «Если, — отвечали графу Панину его коллеги, чуждые
особой чувствительности, а тем паче всяких радикальных увлечений
(кн. Гагарин, Кочубей, барон Корф, Литке, Норов, Гофман, Толстой,
Муханов), — по слабости сложения или сил наказываемого, признается нужным тяжкие невозможные для него работы заменить менее тяж-
кими, то было бы несправедливо, уравновесив таким образом самую
тягость работ с силами наказываемого, усугублять меру кары продол-
жением срока» (с. ).
апреля г. в день рождения Царя-Освободителя был подписан
знаменитый указ об отмене телесных наказаний, составляющий одну
из самых светлых страниц в истории русского законодательства.
Главное содержание закона апреля сводится к следующему: же-
сточайшие наказания — шпицрутены или прогнание сквозь строй для
военного ведомства, кошки для морского и плети для лиц гражданского ведомства — отменяются вовсе; отменяется также наложение клейм
и штемпельных знаков; лица женского пола, кроме ссыльных, вовсе
изъемлются от телесного наказания, розги временно были сохранены. Таковы главные пункты этого гуманного законодательного акта,
истинные мотивы коего, вследствие необъяснимого недоразумения,
попали не в подлинный указ Правительствующему Сенату
, а в при-
⁵⁴
казы по военному и морскому ведомствам. В указе Правительствующему Сенату, написанном самым сухим, приказно-шаблонным языком
и, к удивлению, почему-то вовсе не содержащем указаний на благородные мотивы, его вызвавшие, такая радикальная мера, как отмена
жесточайших телесных наказаний, мотивируется желанием «еще точ-
нее (sic) соразмерить кару оных (наказаний) с свойством и степенью
преступления» — фраза, ничего не разъясняющая! — Гораздо больше
имеет значения и смысла мотив, помещенный в приказах по военному и морскому ведомствам и мотивирующий указ апреля желанием
государя императора «явить новый пример отеческой заботливости
о благосостоянии армии и возвысить нравственный дух нижних чинов».
Культурное значение указа апреля было громадно как для нашего уголовного права, так и вообще для воспитания нравственной
Нерешительность и опасения старых партий сказались даже и в заглавии указа:
⁵⁴
не об отмене телесных наказаний, а «о некоторых изменениях в существующей
системе наказаний уголовных и исправительных» (Тимофеев, ).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]