Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 1. Монография
.pdf
.
к гражданину и обществу, всегда служит наилучшим пробным камнем
для распознавания уровня свободы научного исследования в данное
время и чутким барометром общественного самосознания.
Что же такое были наши юридические факультеты? «Науки поли-
тические были признаваемы тогда нашим правительством, — гово-
—
рил в г. проф. Редкин, бросая взгляд назад,
весьма опасными
для спокойствия государства (как известно, в г. этико-полити-
ческий факультет был переименован по соображениям не научным,
а полицейским, в юридический, а философский — в историко-филологический). Употребление политических знаний смешивали тогда
с их злоупотреблением по той простой причине, что часто видели
их злоупотребление там, где было их употребление. Всякие политические рассуждения были нетерпимы не только в книгах и повременных изданиях, но и в частной, семейной жизни. Да и какое в самом
деле можно было сделать тогда употребление из своих политических
знаний, когда в благоустройстве нашего государства не было ни малей-
шего сомнения, когда все, казалось, было в совершенном порядке; когда извне смотрели на нас со страхом, смешанным с благоговейным
уважением, чужеземные правительства, завидуя прочности, твердости, непоколебимости наших государственных учреждений, нашему
могуществу, обилию наших материальных сил (см. § ); когда всякое
малейшее участие в государственной деятельности обусловливалось
чиновничеством, состоящим на государственной службе; когда пра-
вительственная централизация и бюрократия проникли не в полити-
ческую только, но и в гражданскую, и даже в семейную жизнь; когда
огромное большинство народа лишено было всех почти личных граж-
данских прав, а остальная часть, более или менее привилегированная, отличалась не столько правами, сколько обязанностями»¹⁹…
Во второй половине -х гг. этот пленительный порядок вещей,
заклейменный П. А. Валуевым словами «сверху блеск — снизу гниль», стал
понемногу исчезать, а вместе с тем начало улучшаться и положение
университетов.
.
С воцарением Александра в общественном мнении отчасти в направлении внутренней политики совершился неожиданный и, казалось,
решительный поворот. Несмотря на непоследовательность первых
робких, двусмысленных, часто противоречивых шагов нового пра-
См. н. с. Редкина, .
¹⁹
.
вительства, несмотря даже на официальное заявление о решимости
остаться верным окаменелым принципам священного союза²⁰, требо-
вавшего неукоснительного охранения quand-même всего существующего, — для всех, не исключая и тех, которые заинтересованы были
в сохранении старого направления, ясна была близость пробуждения,
возрождения России, после тридцатилетней спячки²¹, приближение
новой освободительной эры, несшей с собою освобождение: крестьянам от рабства; податным сословиям — от плетей, розог и оплеух; науке,
мысли и слову — от попечительской, цензорской и иной ферулы.
Трогательна и внушительна была эта, увы! краткотечная идиллия
кануна объявления воли, когда образованные люди без различия оттенков политического мировоззрения дружным хором, сначала втихомолку и шепотом, а потом, с облегчением цензурных пут, вполголоса и фальцетом — приветствовали если не наступление зари, пока
едва заметной, то конец ночи. Славянофилы, только что анафематствовавшие «гнилой запад» со всеми его нечистыми наваждениями,
принимали «освободительную программу западников до железных
дорог включительно»; безразличные или хамелеоны, бессознательно либо с расчетом принимающие окраску, господствующую и выгодную в данное время, поражали полетом своих либеральных парений. В эту героическую эпоху первого упоения освободительными
мечтаниями «патриот из патриотов» Погодин, — старый профессор
«московского пошиба», самобытный мыслитель Баян, неуравнове-
шенный фантазер и ловкий ученый публицист «себе на уме», претендовавший одновременно на амплуа Ростопчина, Ивана Корейши и славянского Гарибальди — подавал дружески руку новому восхо-
См. Cardonne — L’empereur Alexandre . P. . Валуев заносит в свой Дневник
²⁰
в ноябре г.: озлобление (против порядков до г.) беспредельное и всеобщее, но затем несколько раз слышна у него нота разочарования с указанием, что первые правительственные шаги иногда напоминают старую систему
(Рус. Стар., май, , ; июнь, , ) и даже регресс (адресование губернаторских отчетов не Государю, а в мин. внут. дел) (), и только отмечает одну
крупную прогрессивную меру «снятие с русского народа ареста», т. е. разреше-
ние поездок за границу (с. ).
Никитенко, говоря о вышеупомянутой статье Погодина, пишет: «Тут есть одно
²¹
замечательное место, потому что оно выражает общее чувство — это то, что автор
говорит “о любезных нам именах Петра, Екатерины, Александра — о Николае
ни слова”. Говорят, Государь сам пропустил эту статью в печать. Мусин-Пуш-
кин (попеч. Петерб. округа) не велел ее перепечатывать в здешних газетах»
(Дневн. , ).
.
дящему светилу радикального лагеря, общепризнанному преемнику
Белинского, молодому гениальному мыслителю, ученому публицисту Современника, бывшему саратовскому семинаристу Чернышевскому; благонамеренные, в хорошем смысле слова, но недальновидные Аксаковы — буйно-честному поборнику свободы Герцену; умеренный и аккуратный цензор-процессор Никитенко и «англоман»,
а впоследствии привилегированный сикофант, Катков — народолюбцу Салтыкову и другим петербургским радикалам и т. д. Знаменем,
объединяющим всех этих лиц, пути которых так далеко разошлись
впоследствии, была великая освободительная миссия нового царствования — с крестьянскою волею во главе!..
Это страшное, но неотступное, неотвратимое, как фатум, крестьянское дело заставило своими колоссальными размерами все другие начинания, молча, но повелительно требуя немедленного ответа. Гигантское народное дело, превозмогая шутя, словно смеясь, хитросплетения тонких бюрократических дел мастеров, жалкие усилия
знатных чадолюбивых душевладельцев, истощавших все силы свои,
чтобы еще раз заклясть по примеру прежних лет этот неугомонный
дух свободы, этот проклятый крестьянский вопрос, не раз уже похороненный, казалось, навсегда, и увы! все еще не умирающий, — это
неотвязное дело стояло таинственно и грозно, как тень отца Гамлета, пред смущенными взорами оторопевших Гамлетов Щигровского и других уездов, взывая об уничтожении вековой неправды. Одни
из них ужаснулись скоро, увидев во всем объеме это колоссальное
дело о земле и воле и отпрянули в ужасе, как Фауст, при появлении
вызванного им же духа земли; другие бесстрашно и доверчиво взглянули в глаза страшному вопросу. Но это разделение произошло впоследствии, а покуда, в первые годы освободительного царствования,
передовое русское общество и правящие сферы, в общем, несмотря
на диссонансы, представляли назидательную картину оживленного
дружного приготовления к большому делу.
Благодаря усиленно бьющемуся пульсу общественной жизни, чуть
не ежедневно приходилось «делать» историю; неустанно работавшая
реторта истории выбрасывала чуть не целиком «дневник происшествий» и текущую хронику злоб дня в виде робких попыток к освобож-
дению той или другой стороны общественной жизни со столбцов га-
зет на страницы истории…
В числе этих «злоб дня» было и освобождение университетов
от крайнего гнета, которому они подверглись с г. На первых же
порах нового царствования были отменены крайние меры (комплект
в человек и проч.), но ничего решительного не предпринималось,
.
потому что всему загораживал дорогу крестьянский вопрос. Так или
иначе нужно было приступить к распутыванию этого «гордиева узла»,
который парализовал все жизненные силы России. Два с половиною
года прошло в мучительных работах, парализуемых напрасными усилиями врагов свободы замять, затянуть этот роковой вопрос. Все
тонкие соображения, хитрости и угрозы крепостников Секретного
Комитета, думавшего не об уничтожении, а об укреплении рабства,
не повели и не могли повесть ни к чему. В г. так же грозно-повелительно, как и в г., продолжал стоять на очереди, как неотвязная
злоба дня, вопрос об отмене рабства, за разрешением которого мол-
ча, но с крайним нетерпением следило -миллионное крепостное
население, прекрасное и страшное в своем сосредоточенно-выжидательном положении (см. главу ) и вперившее, наподобие сфинкса,
в рабовладельческую Россию свой неумолимо-испытующий взор с роковою угрозою на устах: «разреши, не то погибнешь!»²².
Сознавая трудность положения, государственные деятели ново-
го царствования, довольно долго остававшиеся на старых постах,
с трудом справлялись даже и с текущими задачами нового освобо-
дительного направления, нередко сознательно или бессознательно
ему противодействуя²³. В частности по учебному ведомству замеча-
лись скачки и противоречия помимо общих причин
еще и пото-
²⁴
му, что стоявший во главе его до марта г. слабоумный, неспо-
Ростовцев писал в г. Государю, что если крестьянский вопрос не будет раз-
²²
решен рационально, т. е. крестьяне не будут вполне освобождены от помещиков и наделены землею, то Россия погибнет от пугачевщины (см. Н. П. Семено-
ва. Освобождение крестьян,
В августе был уволен министр внутр. дел Бибиков. Вскоре затем октября пада-
²³
ет главноуп. пут. сообщ. Клейнмихель. «Пал и уничтожился, — пишет ему вдо-
гонку благонамеренный Никитенко. — Все поздравляют друг друга… с побе-
дою… В самом ли деле, — продолжает Никитенко, — он так виноват? Ума у него
столько, чтобы быть надзирателем тюремного замка. Чем он виноват? Его безжалостно опаивали почестями и властью, сделав из него всевластного вель-
можу, в насмешку русскому обществу» (Никитенко, , , ). Другие николаевские министры засиделись гораздо дольше. «Не странное ли дело, — писал
в декабре г. Никитенко, — Государь видит в некоторых лицах (Муравьеве)
прямое противодействие освобождению крестьян, а между тем они крепко
сидят на своих местах?» (Никитенко, , ). Как известно, гр. Панин досидел
—
до г., а Муравьев
Никитенко неоднократно отмечает колебания и скачки, в особенности относи-
²⁴
тельно печати и университетов (Дневн., , ).
до г.
, ).
.
собный²⁵ министр не имел никакого авторитета, так что, например,
сравнительно второстепенный, несложный вопрос об изъятии провинциальных университетов из ведения военных генерал-губернаторов с трудом был проведен Норовым²⁶. Но впоследствии, как сказано,
постепенно отменялись несогласные с духом времени стеснения, допущенные с г. Университеты де-факто понемногу заняли положение, бывшее до этого времени, и университетские коллегии стали получать снова некоторое влияние на ход дел, хотя попечители по-прежнему продолжали быть настоящими хозяевами. В этом отношении
особенно благоприятно было положение С.-Петербургского университета, где попечителем после Мусина-Пушкина был назначен в г.
кн. Щербатов, отнесшийся весьма сочувственно не только к автономии
профессорской коллегии, но даже и к зачаткам корпорации студенческой²⁷. Оживление, удивительный подъем сил и освободительная горячка, наступившие в русском обществе с официальным приступом
в конце г. к освобождению крестьян, особенно сильно отразились
и должны были отразиться на университетах, которые знаменитый ученый Пирогов остроумно называет «лучшим барометром общества»²⁸.
Не только в Петербурге, где открытые для всех, без различия возраста
и пола, аудитории переполнялись многочисленною толпою вольнослушателей и вольнослушательниц, но и в провинциях оживились университеты, благодаря новым освободительным веяниям. Особенно горячо
откликнулась на них университетская, всегда восприимчивая ко всему
доброму и благородному, учащаяся молодежь, даже там, где по местным
условиям жизни существовал антагонизм в среде ее. В Одессе в г.,
едва пришла весть чрез иностранные газеты «об улучшении быта крепостных людей», студенты первые собрались и пили за здоровье освобождающего и освобождаемых²⁹, повинуясь одному чувству воодушевления, охватившего разноплеменную учащуюся молодежь.
В Петербурге первоначально студенческая корпорация с ведома
попечителя кн. Щербатова получила некоторую правильную орга-
«Это человек благонамеренный по сердцу, — говорил Государь про Норова, —
²⁵
но неспособный» (Никитенко, , ).
С большим трудом удалось Норову добиться изъятия университетов из ведения
²⁶
генерал-губернаторов (Никитенко, , , ). Через несколько времени на телеграмму московск. генер.-губернат. Закревского о том, что в Московском университете «бунт», Александр уже отвечал: «Не верю» (Никитенко, , ).
Сочинения В. Д. Спасовича, , .
²⁷
См. с. Н. И. Пирогова. Университетский вопрос, (офиц. издание).
²⁸
Там же, .
²⁹
.
низацию, преследовавшую цели образовательные, благотворительные и личного усовершенствования (касса, издание сборника, корпоративный суд). Но печальные события г., созданные частью
неумелою³⁰ деятельностью стоявших во главе университета попечи-
Г. Спасович, подробно излагая события г., указывает, между прочим, как
³⁰
на одну из причин неудовольствия со стороны студентов, на новое правило,
в силу которого «число освобождаемых от взноса за слушание лекций ограни-
чивалось двумя на каждую из губерний, входящих в состав учебного округа» (см.
т. сочинений, ). Сам приятель попечителя Филипсона цензор Никитенко
несколько раз отмечает его неумелость и нераспорядительность (Дневник
–
). Такой же отзыв находим в письмах К. Д. Кавелина к Милютину (см.
Лероа-Болье — Un homme d’état russe, ) и у проф. Н. И. Пирогова и Андреевского (см. ниже гл. ). Совершенно противоположного взгляда на дело держится г. Еленев, который в брошюре «Студенческие беспорядки» усматривает
в них одно сплошное умоисступление и результат влияния иностранной (sic)
интриги (, и след.), а также и профессор Григорьев, усвоивший точку зре-
ния автора «Панургова стада» и «Петербургских трущоб» (см. н. т. Спасовича,
). Ср. отзыв Пирогова. С. .
Сенатор кн. Одоевский, говоря об отрицательном настроении молодежи, ста-
вит ее в непосредственную связь с язвами дореформенной жизни. «Откуда, —
спрашивает он, — взялось то направление, которое обратило на себя внимание
правительства? Что видели дети большей, к сожалению, части семейств? Отец
брал взятки с живого и мертвого. Для семейства это не было тайною; напротив,
взяточник хвастался своими подвигами за самоваром, за попойкою; получив
хороший куш, он давал денег на платье, детям — на жуировку. Теперь за тем же
самоваром дети слушают гореванье об уничтожении крепостного права, иные
родители отказывают детям в деньгах, ссылаясь на то, что теперь уже нельзя
брать оброка вперед, и на прочие тому подобные вещи. Другие видели в детстве
все ужасы помещичьего права, не только наказания, но битье холопов из одно-
го удовольствия бить; видели, как помещики могли брать в любовницы любую
женщину, а в случае нужды отдавать мужа в солдаты или ссылать на поселение;
видели не только взятки, но и всякую неправду судей по движению страсти или
в угоду сильных, или просто приятелей; видели, словом, противоречие между
общественным бытом и тем, чему их учили в классах катехизиса или философии. Это противоречие не осталось без действия. Все это не должно ли было
возбудить волнение в молодых душах? Не должно ли было состояние такого
общества им показаться невыносимым? У всех на памяти, как самые добрейшие
помещики считали ни за что выдать девку замуж поневоле, подарить человека,
например, мастерового или красивую женщину, секретарю, у которого произ-
водится тяжба. Что происходило у злых помещиков, о том довольно известно.
,
.
теля округа, кавказского боевого генерала Филипсона и министра
адмирала Путятина
, вызвали студенческие беспорядки, получив-
³¹
шие впоследствии политический характер, благодаря постороннему
влиянию³². Беспорядки повлекли столкновения³³ попечителя с советом Петербургского университета, его закрытие, а затем отставку,
после полугодового управления, реакционного министра гр. Путятина и назначение на его место либерального, просвещенного деятеля
с прогрессивными взглядами А. В. Головнина, приближенного великого князя Константина Николаевича, признанного представителя
либеральной программы³⁴.
Добрые отношения, установившиеся между попечителем кн. Щер-
батовым и С.-Петербургским университетом, имели чисто случайный
характер, и они могли измениться, как и показали последующие события с переменою лиц, стоящих во главе университета. Мысль составить взамен университетского устава г., от которого ничего
почти на деле не осталось³⁵, новый, согласный с либеральным на-
Но и не старики запомнят, как иногда взыскательная барыня не только била
девок аршином, но даже заставляла их лизать языком нечистоты, забытые ими
на полу. А изнасилованные, а засеченные до смерти! В сенате недавно суди-
лось дело Вихвицкого, поверенного Кочубеев, который изнасиловал несколь-
ко десятков женщин и засек до десятка мужчин; и все это закрывалось задаренною полициею, врачами и судьями. А сколько детей, прижитых с крепостными
и записанных в ревизские сказки!.. Таким образом, — заключает кн. Одоевский, —
если среди молодежи замечается брожение и недовольство, то это не есть следствие реформ, а вызывается продолжающимися впечатлениями дореформенно-
го быта, сохраняющеюся еще силою старых начал, недостаточно ослабленных
реформою» (Русс. Арх., май г.). См. также в прим. главы
Никитенко дает такую характеристику направлениям министров народного
³¹
просвещения: Шахматова — помрачающее; Норова — расслабляющее; Ковалев-
—
ского
обнять ни задач университетов, ни нужд их, ни средств, как их преобразовать
и улучшать (Никитенко,
См. т. , Спасовича, .
³²
Подробности см. в т. , Спасовича. С. – . Совет единогласно (в том числе
³³
и голос цензора Никитенко) признал несправедливость правил о матрикулах,
проектированных гр. Путятиным, который намеревался из университетов сделать закрытое учебное заведение, доступное только богатым аристократам
(там же, – ).
См. н. д. Никитенко, , .
³⁴
Т. , Спасовича, .
³⁵
засыпающее; Путятина — отупляющее (, ). Путятин не в состоянии
, ).
отзыв Каткова.
.
правлением, возникла еще в г. при кн. Щербатове, по предложению которого был составлен Петербургским университетом про-
ект, пролежавший несколько лет под сукном. Он бы, вероятно, и еще
долго оставался без движения, если бы не великая реформа февраля, которая, уничтожив рабство, произвела переворот в умах и дала
ход всем освободительным начинаниям. Студенческие же беспорядки г. дали, как ближайший повод, новый толчок университет-
ской реформе. Еще при гр. Путятине была образована в конце г.
комиссия³⁶ для составления проекта. Проект этой комиссии был
опубликован и разослан во все русские университеты и известней-
шим заграничным ученым. Поступившие крайне интересные заме-
чания (два больших тома) были напечатаны и переданы, по мысли
А. В. Головнина, на обсуждение состоявшего при министерстве ученого комитета главного правления училищ³⁷ для составления окон-
чательного проекта, который до внесения в Государственный Совет
был подвергнут еще рассмотрению особого «Строгановского комитета»³⁸ для составления главных оснований, и, наконец, проект вне-
сен был в Государственный Совет.
.
Хотя необходимость нового университетского устава была сознана
с начала нового царствования и задолго до студенческих беспорядков
г., однако они дали непосредственный толчок университетскому
вопросу, и это чисто внешнее обстоятельство³⁹ сообщило, несмотря
Председатель попечитель Дерптского (ныне Юрьевского) учебного окру-
³⁶
—
га ф. Брадке, С.-Петербургского
лаи, Казанского — кн. Вяземский, Московского — ген. Исаков, бывший помощ.
попеч. Фойгт, бывший ректор Киевского унив. Бунге, профес. Петерб. унив.
Ленц и Никитенко, Московского — Соловьев и Бабст, Харьковского — Пахман,
—
Казанского
В состав ее под председательством Воронова, между прочим, входили профессо-
³⁷
ра Андреевский, Спасович, Георгиевский, Бекетов и др. (см. с. – наз. унив.
устава).
В состав его входили: председатель ген.-адъют. гр. Строганов, ст. секр. бар. Корф,
³⁸
обер-гофмейстер бар. Мейендорф, шеф жандармов кн. Долгоруков, министры
Валуев и Головнин. Гр. Строганов шел еще дальше реакционной программы гр.
Путятина. (Никитенко, , ).
Н. И. Пирогов откровенно указывает на это неблагоприятное обстоятельство.
³⁹
См. с. наз. ст. Университетский вопрос.
Овсянников, Дерптского — фон Эттинген.
ген. Филипсон, Киевского — барон Нико-
.
на усилия А. В. Головнина дать реформе более рациональную и широкую постановку, особый тон всему делу и имело громадное влияние на ход и отчасти на исход реформы, дав несоразмерное значение
полицейской точке зрения. Так как главную причину беспорядков
усматривали в существовании студенческих корпораций, то основная задача, которая ставилась уставу, сводилась к тому, чтобы сделать
эти беспорядки невозможными. При этом выдвинуты были два плана. Один из них, принадлежавший историку Костомарову и встречавший сочувствие не только в умеренных либералах, вроде Никитенко,
но и представителях реакции, как попечитель Филипсон⁴⁰, высказывался за учреждение безусловно открытых свободных университетов,
вроде Collége de France, причем студенты ничем не отличались бы
от посторонней публики. Таким путем предполагалось разом и совершенно уничтожить⁴¹ почву для корпораций, в которых усматривались остатки средневековых корпораций и цехов, и отдать студентов
в ведение общей полиции⁴². Этот проект был встречен враждебно
со стороны либерального «Русского Вестника» Каткова и профессоров: Стасюлевича, Чичерина, Андреевского, Спасовича, Пыпина и др. Другое неприязненное университетам направление исходило из противоположного лагеря ретроградов и имело целью уничтожить университеты и, основав отдельные специальные закрытые
школы (вроде школы правоведения), перенести их по полицейским
соображениям в провинциальные города.
Энергическими и талантливыми противниками против таких го-
нителей университетской науки выступили, между прочим, профессора Пирогов, Чичерин и Андреевский.
«Без воспитательных университетов, — писал Чичерин, — не может
обойтись ни одно образованное общество, потому что прямое их назначение — давать серьезную, специальную подготовку людям, готовящимся к важнейшим поприщам общественной жизни. Университет может допускать в свои стены публику, но публика в нем — гости,
а не хозяева. Настоящие хозяева те, которые сделали науку, навсегда
Филипсон немножко неловко и слишком горячо распространился, пишет Ники-
⁴⁰
тенко о преимуществах открытых университетов (Никитенко, , ).
Барон М. А. Корф предлагает, пишет Никитенко, сделать университеты совер-
⁴¹
шенно открытыми для всех и каждого, через что уничтожается самое имя сту-
дентов, и таким образом прекращается их корпоративное значение (Никитенко, , ).
Никитенко скорбел в своем Дневнике о передаче «этих бедных юношей во власть
⁴²
нашей грубой полиции» (, ).
.
или на время, предметом жизненного занятия, систематически изучают известную область наук. Между ними образуется необходимо
связь товарищества и предания науки: их окружает известная умст-
венная атмосфера, ассимилирующая все втекающие в университет элементы, проникающая всех, от новопоступившего студента до профес-
соров, оказывающая на всех могучее влияние и составляющая один
из необходимых воспитательных элементов, важных не менее самого чте-
ния лекций⁴³. Этот действующий благотворно университетский дух,
который можно назвать духом самой науки, заметен во всех процветающих университетах; он зависит не только от учащих, но и от уча-
Н. И. Пирогов, впрочем, предостерегал от преувеличенных надежд на универси-
⁴³
тетское воспитание. «Приписывая все хорошее в английских лордах универси-
—
тетскому воспитанию в Оксфорде и Кембридже, забывают одно,
—
habeas corpus. А это одно воспитывает и не одних лордов не хуже всяких уни-
гов,
верситетов» (Унив. вопр., ). Это тонкое, глубоко верное замечание Пирогова
необыкновенно наглядно подтверждается историею Habeas corpus’a, прекрасно рассказанною в выдающейся монографии проф. В. Ф. Дерюжинского под
этим же наименованием. Строгая законность и уважение к личной свободе гражданина, с одной стороны, равенство перед законом и ответственность админи-
—
страции перед судом
рабочий не стесняется возбудить иск за незаконное лишение свободы и знает,
что выиграет дело. У г. Дерюжинского рассказан случай, в котором типографско-
му мальчику было присуждено присяжными с министра за неправильный арест
в течение шести часов ф. стерлингов ( р.). У нас же «правовед» кн. Мещер-
ский считает обязательным для мужичья беспрекословное исполнение даже неза-
конных требований земских начальников и считает смешным поднимать вопрос
о привлечении их к ответственности за незаконное лишение по ст. крестьян свободы. Еще бы! Если сопоставить заботы об охранении престижа «власт-
ной руки» и о непогрешимости земского начальника с требованиями авторитета закона и ограждения свободы «мужика», то не трудно сказать, на чьей сторо-
не должны быть симпатии просвещенных юристов-тартюфов. Вещь известная:
с другой, — воспитали народ в Англии так, что последний
писал Пиро-
Не беда, что потерпит мужик!
Так ведущее нас провидение
Указало… Да он и привык…
Одичалые крепостники архиблагонамеренного Гражданина в защиту розги, как
известно, между прочим, высказывают то соображение, что лишение свободы
для мужика «ничего не значит»!.. Какой университет смоет это глубоко въев-
шееся нравственное извращение, оставленное по наследству крепостным пра-
вом? Ср. взгляд кн. Одоевского выше в главе
.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]