Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 1. Монография
.pdf
.
бую земскую статистику⁹⁶, если, помимо всего этого, земские учреж-
дения послужили школою политического воспитания для общест-
и народа⁹⁸, то это доказывает, как живительна и плодотворна
ва
⁹⁷
идея самоуправления даже в самом неудовлетворительном выражении и приложении ее. Несмотря на все бесчисленные и бесконечные реакционные «зигзаги»⁹⁹ русского прогресса, не мертвящей бюрократической рутине преодолеть эту великую зиждительную и животворящую общественную силу!
См. речь проф. А. И. Чупрова в сборнике «-летия Московского Юридического
⁹⁶
Общества». М., . Развязный автор Современной России доводит свою злост-
ную игривость до того, что называет земскую статистику «безобразием, имевшим целью возбудить крестьян против помещиков» (с. ).
См. н. с. Безобразова, . — После городской реформы г. петербургское дво-
⁹⁷
рянство считало унизительным для себя видеть в городской думе рядом с купцами и лавочниками и т. п. людьми.
См. Т. . Соч. Аксакова. С. .
⁹⁸
«Пройдет много времени, писал Ю. Ф. Самарин мая г. из Самары Милю-
⁹⁹
—
в течение которого мы будем двигаться вперед, но зигзагами». См. н. с.
тину,
Лероа-Болье, .
V.
ЦЕНЗУРНАЯ РЕФОРМА
Ты чудо из Божьих чудес,
Ты мысли светильник и пламя,
Ты луч нам на землю с небес,
Ты нам человечества знамя.
Ты гонишь невежество, ложь
Ты вечною жизнию ново
Ты к правде, ты к благу ведешь,
Свободное слово!
Зачем огражденья всегда
Власть ищет лишь в рабстве народа?
Где рабство, там бунт и беда,
Защита от бунта — свобода.
Раб в бунте — ужасней зверей;
На нож он меняет оковы.
Оружье свободных людей
Свободное слово.
О слово, дар Бога святой!
Кто слово, дар Божеский, свяжет
Тот путь человеку иной,
Путь рабства кровавый укажет.
На козни, на вредную речь
В тебе исцеленье готово,
О, духа единственный меч,
Свободное слово!
К. Аксаков
ЗАКОН О ПЕЧАТИ АПРЕЛЯ г.
( -)
Немного таких истин несомнительных, немного таких правил непреложных, коих святость должна пребыть несомненною и тогда, когда
противоречат им последствия частные, случайные и независимые
от воли людей. Но, посвятив себя на служение одной из сих истин, должно
пребыть ей верным без изъятия, применяя к себе рыцарское восклицание
французских роялистов: Vive le roi quand même! Польза просвещения есть
одна из малого числа сих исключительных истин. Почитая ее единым
прочным основанием благосостояния общего и частного, совестью правительств и лиц, простительно ли, например, пугаться малодушно некоторых прискорбных явлений, приписываемых просвещению, или, положим,
и влекущихся за ним по неисповедимым законам Провидения, которое
отказало в совершенстве всему, что ни есть на земле?
Кн. П. А. Вяземский
.
История подготовки, составления и применения закона о печати
апреля г. представляет много своеобразного и поучительного
сравнительно с другими законоположениями эпохи великих реформ.
Для подготовки и редактирования такого громадного и по объему,
и по важности затрагиваемых интересов законодательного акта,
как Положения о крестьянах февраля, потребовалось с небольшим три года (с ноября г. по февраля г.). Образцовое
по внешности и заключавшее полное переустройство сверху донизу
всего судебного строя законодательство, как Судебные Уставы ноября г., было составлено тоже в три года. Еще меньше времени
потребовалось для выработки органических законоположений о земском и университетском самоуправлении и гг. На подготовительные же работы закона о печати ушло лет, начиная с г.,
причем составлялось несколько проектов, образовалось несколько
.
комиссий. Успели смениться четыре министра народного просвещения (Норов, Ковалевский, Путятин, Головнин). Даже само дело
цензурного надзора успело в это время перейти из одного ведомства
в другое — из Министерства народного просвещения в Министерство внутренних дел. В результате усиленных десятилетних работ получился крайне неудовлетворительный закон апреля г., никого,
кроме автора его, всегда довольного собою П. А. Валуева, не удовлетворивший и одобренный государственным советом, скрепя сердце и с специальною оговоркою, что закон вводится как «временная
мера», «как переходная мера» впредь до устройства судебной части,
т. е. открытия новых судебных установлений. Подобное неудачное
решение так долго стоявшего на очереди вопроса, не предвещавшее
ничего хорошего в будущем, обусловливалось частью личными свойствами главного руководителя цензурной реформы — П. А. Валуева,
мастера на законодательные паллиативы (см. гл. ), частью особыми
обстоятельствами, предшествовавшими и сопутствовавшими реформе, равно как и особым свойством самого предмета реформы.
В николаевское время и особенно со времени жестокой реакции
г. вся умственная жизнь России находилась под страшным гнетом. С г. в высших правительственных сферах, можно сказать,
потеряли голову. П. А. Валуев, тогда курляндский губернатор, так передает тогдашнюю панику, господствовавшую в Петербурге: «После
берлинской катастрофы вверху все в крайнем смущении. Наши псевдогосударственные мужи не знают за что взяться. Другие придумывают сумасбродные распоряжения. Д. П. Бутурлин, например, советует
закрыть все университеты и гимназии» и пр.
¹
Для надзора за печатью сверх обыкновенной цензуры был учреж-
ден так называемый Бутурлинский комитет. Цензурные строгости Бутурлинского комитета (председатель его — названный архиретроград
Д. П. Бутурлин², как известно, настаивал даже на вырезке нескольких
Русская Старина, . , .
¹
О цензурных ужасах николаевского времени мы имеем показание из такого
²
благонадежного источника, как Ф. Булгарин, имя которого сделалось нарица-
тельным. В -х гг. он писал цензору Никитенко: «Было время тяжкое, время
Магницкого и Аракчеева, но ни одна моя статья в то время не была запреще-
на даже Красовским, и все романы прошли без помарок и без преследований.
Ужели я сделался хуже? Господи Боже! хочу только правды и никогда не шел
против видов правительства, что до сих пор было им признано. Почтенные
господа цензоры, будьте справедливы! И для вас есть потомство!» Если Булга-
рин страдал от цензуры Никитенко, то еще хуже бывало от других цензоров.
.
стихов из акафиста Покрову Пресвятой Богородицы, где призывается заступничество от жестоких владык) дошли до того, что законом
Он жалуется Никитенко на Фрейганга, который цензировал Северную Пчелу:
«Прошу вас покорнейше при свидании с Фрейгангом (из дружбы к Н. И. Гречу
и ко мне) припомнить вашему товарищу (разумеется, только по цензурному
комитету), что я и Греч не рабы г. Фрейганга, не отданы ему в услужение, и что
мы не беззащитные сироты, которых можно угнетать в угоду кому-нибудь, а что
г. Фрейганг делает с нами, это ужас! Только что принесли к нему Пчелу, тотчас
за красные чернила, и пошел чертить, не обращая внимания на конец и выводы. Этого не бывало и при Магницком. Терпенье истощается»…
Это было в тридцатых годах. В сороковых цензура сделалась еще строже.
В г. Булгарин печатал свои «Воспоминания» и, ужасаясь множеству цензурных вымарок, писал Никитенко: «Не обвиняю вас! Время!!! А мы, дураки
и скоты, плакали во времена Магницкого и Рунича! Да это был золотой век
литературы сравнительно с нынешним! Не завидую я месту Уварова в истории.
А история живет, видит и пишет на меди! Имя Торквемады в сравнении с име-
нем Уварова есть то же, что имя Людовика
Набросил на все тень, навел страх и ужас на умы и сердца — истребил мысль
и чувство… Поневоле вспомнишь первую страницу из жизни Агриколлы Тацита: «Хотели бы лишить нас способности мыслить, как лишили средств говорить, если бы можно было заставить человека не думать, как можно заставить
его молчать». Вовсе не гневаюсь на вас, смотря на этот букет заметок (цензорских), напротив, зная вас, столько же сожалею о вас, сколько и о себе! Amen!»
Прошло несколько лет, и цензура Уварова была признана слабою, недостаточною; для наблюдения за печатью был образован так называемый Бутурлинский комитет, действия которого уже относятся к области социальной
психиатрии.
Невозможно исчислить, что этими обезумевшими вандалами делалось с литераторами за напечатанные ранее, с разрешения цензуры, статьи. Какое нужно
было животное отупение и притупление чувства законности, чтобы ссылать
людей за действия, совершенные с одобрения законных властей?
ской книге Русс. Стар. за г. рассказан был один из таких случаев наглого
попирания закона: академик К. С. Веселовский чуть было не пострадал за статью о жилищах рабочих в Петербурге. Случайное обстоятельство повернуло
гнев свирепого изувера-ищейки в другую сторону, и Бутурлинский комитет
сослал в Вятку М. Е. Салтыкова за повесть его, напечатанную в Современнике.
До какого идиотского усердия доходил этот комитет при бар. М. Корфе, видно
из следующего примера: в Северной Пчеле было напечатано стихотворение,
обличавшее москвичей за шумные и неумеренные овации, какие тогда в Москве делали в честь знаменитой танцовщицы Фанни Эльслер. В этом стихотво-
в сравнении с именем Омара!
—
В октябрь-
.
ноября г. даже в ученых диссертациях³ воспрещен был критический разбор действующих законов, а в Своде Законов еще в издании г. красовалась великолепная ст. ценз. уст., воспрещавшая
пропускать в печать «всякие рассуждения о потребностях и средствах
улучшения какой-либо отрасли государственного хозяйства и вообще
о всех мерах, относящихся к кругу действий правительства».
С воцарением Александра
и особенно после Крымской войны
стало постепенно, хотя и с большим трудом и неровностями, складываться убеждение о вреде крайнего стеснения мысли и всякой инициативы, господствовавшего в предшествовавшее царствование. Одним из первых выразителей поворота в общественном мнении был
помянутый П. А. Валуев, который в своих «Думах Русского», обративших на себя внимание главного представителя прогрессивных
веяний, генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича, указывал, как на причину пережитого Россиею опасного кризиса, на господство бюрократии, официальной лжи и стеснения мысли.
«Везде преобладает у нас, — писал Валуев в половине г., — стремление сеять добро силою. Везде пренебрежение к мысли, движущейся
без особого на то приказания. Везде опека над малолетними… Многочисленность форм подавляет сущность административной деятельности и обеспечивает всеобщую официальную ложь». «Что преж-
рении комитет по инициативе Корфа увидал недозволительное оскорбление для
большинства москвичей, которые в балет не ходят, а отличаются преданностью
и за нее не раз удостаивались монарших благоволений. В таком смысле комитет и представил свой доклад о преступных стихах. Между тем оказалось, что
эти стихи напечатаны с предварительного одобрения самого Государя, и только шеф жандармов гр. Орлов забыл уведомить об этом Корфа. Доклад комитета был возвращен с надписью: «Напечатано с моего дозволения, как полезный
урок за дурачество части московских тунеядцев». Государь сделал замечание гр.
Орлову за его забывчивость и прибавил: «Зато комитет порядком погонял меня».
Известный цивилист Мейер в своей диссертации о залоге, вышедшей в г.,
³
чтобы обойти стеснительный закон о цензуре требовавший представления
ученого сочинения в подлежащее ведомство, т. е. в Министерство юстиции, вместо Свода Законов вынужден был ссылаться на сочинения ученых (см. пред. к
изд. курс. Гражд. права Мейера). Рьяный консерватор, сотруд. Москвитянина,
Дмитриев, в письме, напечатанном в Русской Старине г., писал о строгости цензуры в г. Цензура не пропустила двух стихотворений Дмитриева;
он послал их своему приятелю и писал: «Мы живем точно до изобретения книгопечатания, т. е. должны переписывать, что получше, и посылать друг другу
в рукописи, ибо позволяется только то, в чем нет мысли»…
.
де всего нужно? — спрашивает автор Дум в Дневнике своем от октяб-
—
ря г. и отвечает,
преобразование цензуры».
Как ни ясно было в теории сознание вреда стеснения мысли,
не легко и не сразу освободилась⁴ печать от цензурных стеснений.
Частью по своей бесхарактерности, частью под влиянием гр. Панина (см.
⁴
Дневник, . Т. и след.) и других столпов дореформенного порядка, Норов
довел печать до самого унизительного положения. «Гонение мысли, произвол
невежд, — пишет в г. Никитенко, — сделали из цензуры съезжую и с мыслями обращались, как с ворами и убийцами». О цензорах он же пишет: «Елагин заведывал конюшнею у Шихматова, Ахматов, казанский помещик, делался цензором, потому что его начальник ему должен. Фрейганг считался самым
придирчивым, а теперь он лучший, хотя сам нисколько не переменился» (см.
Дневник,
судить по следующему случаю: при № г. Сын Отечества разослал картину
парижских мод, на которой изображена женщина в платье, «украшенном вместо обыкновенных женских уборов крестами, подобно тому как изображаются
они на церковных священных облачениях». С.-Петербургский митрополит Григорий просил воспретить «устройство означенных платьев». Генерал-губернатор Игнатьев отвечал, что воспрещение представляется неудобным, ибо многие таковые платья бывают привозимы из-за границы или по иностранным
рисункам изготовляются в домашнем быту. Притом воспрещение сие дало бы
повод к неуместной отговорке, что изображение уподобляется не церковному
облачению, а математическому знаку умножения» (См. Колок., г.).
«Мне кажется, — писал Валуев, — что легче быть хорошим директором в любом
министерстве, чем хорошим цензором, и что доколе цензоров будут сажать
на гауптвахту, вообще не может быть и самых посредственных цензоров».
(Любопытно, что в этой программе Валуева в -м пункте значится «отмена
крепостного состояния… кого бы вы думали? — не помещичьих крестьян, а…
наших промышленных сил, ныне закабаленных главн. управ. пут. сообщ.». См.
«Рус. Стар.»,
тельственных сферах, и цензурная практика первых лет нового царствования
была в состоянии анархии или хаоса (см. в известной книге А. М. Скабичевского: «Очерки истории рус. цензуры». б., . С. и след.).
О взгляде на цензуру может дать понятие следующее место из Дневника Валуева: каждый министр выражает полное сочувствие печатному слову, но просит
только изъять свое ведомство («Русс. Стар.», .
Белинского находилось под запрещением, так что Чернышевский в статьях
своих должен был называть его так: «Автор статей о Пушкине» и т. п. — Масса
интересного материала из истории цензуры по собрана в прекрасном
исследовании г. Скабичевского: «Очерки истории цензуры» в главах –
, , ). Какие иногда требования предъявлялись к цензуре, можно
,
г. С. . Но такой взгляд на цензуру не был усвоен в прави-
,
). До июля г. имя
.
.
Цензура, как писал впоследствии министр народного просвещения
Головнин, казалась таким же необходимым и незаменимым устоем
благополучия России, как крепостное право. В Дневнике цензора Никитенко мы находим много любопытных данных о колебаниях правительства в направлении цензуры с г. Если, с одной стороны,
он отмечает некоторые послабления цензуры, то, с другой — нередко
указывает он и на противоположные явления, жалуясь на то, что некоторые цензора сделали из цензуры «съезжую и обращались с мыслями, как с ворами и убийцами»⁵. С благодарностью вспоминая о робких усилиях к облегчению цензуры благодушного, но бесхарактерного и слабоумного главы цензуры, министра народного просвещения
Норова (его Ростовцев иначе не называл, как седой младенец), Никитенко заявляет, что «враги всякой мысли, всякого гражданского,
умственного и нравственного совершенствования — министр юстиции граф Панин, Чевкин и др. — внушали Государю, что все революции бывают от литературы»
.
⁶
В таких колебаниях прошло почти три года, и только в начале г.
с решительным приступом к освобождению крестьян цензура была
значительно смягчена и то далеко не сразу. Еще в конце г. Норов
уволил в отставку цензора Бекетова за то, что он в Сыне Отечества разрешил к печати после обнародования рескрипта г. об улучшении
быта крестьян извлечения из постановлений об остзейских крестьянах. Хотя правительство уже приступило де-факто к освобождению
крестьян, но официально это так не именовалось, и оно не могло допу-
«У нас хотят теснить и не теснить, позволить и не позволить, — пишет Никитен-
⁵
ко в апреле г. — В Государе поколебали расположение к литературе, и он
требует от цензуры ограничений, хотя и не желает стеснять мысль. Как это
согласить?» (Никитенко, , ). «Мы на попятный двор; запрещено употреб-
лять слово прогресс в печати», пишет он в мае (там же,
мин. народн. просв. Е. П. Ковалевского о необходимости устранения некото-
рых стеснений, находящихся в противоречии с прогрессом гражданственности,
написана была Александром резолюция: «Что за прогресс!!! Прошу слова
этого не употреблять в официальных бумагах». Резолюция была циркулярно
сообщена министрам графом Блудовым мая г. (см. материалы по истор.
,
крепостн. права. Т.
См. Дневник, , . При всех сменах министров народного просвещения, кото-
⁶
рые были так часты в -х гг. (с по министрами были Норов, Ковалев-
ский, Путята, Головнин), Александр , как передает Никитенко, обращал вни-
мание на реформу цензуры; предлагая новому министру облегчение цензуры,
вместе с тем он всегда выражал недоверие к свободе печати (
прим.).
, , ). На докладе
, , ).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]