Формирование русского средневекового права в IX -XIV вв.. Монография

смущать исследователей. Вопрос о возрасте как основании привле­чения к уголовной ответственности был тесно связан со средневеко­выми религиозными понятиями о возможности совершения греха. На этой стадии развития понятия преступления оно глубоко синк­ретично с понятием греха. Для средневекового человека грешить и совершить преступление было одно и то же. В современном законо­дательстве возраст возможного привлечения к уголовной ответствен­ности находит свое отражение непосредственно в нормах светского права. В древний период в этом не было необходимости, так как по каноническому праву этот возраст  семь лет1. Именно с этого мо­мента в соответствии с религиозными догматами появлялась спо­собность грешить и отвечать за свои поступки.

ответственность несли их хозяева, да и то не всегда. Ведь в процес­се социальной дифференциации в XIIIXIV вв. появилась разница в правовом положении обельных и других холопов. И в связи с этим, как представляется, важной компонентой в формировании правосубъектности являлось наличие имущества у обидчика. Ведь система наказаний базировалась на совокупности штрафов, а это в свою очередь предполагало имущественную самостоятельность. В противном случае виновный в качестве эквивалента имущества мог поплатиться свободой, имеющей в исследуемый период денежное выражение. Обельные холопы, лишенные имущества, не могли вы­ступать в качестве субъекта уголовно-правовых отношений. Иму­щественную ответственность за преступление, совершенное таким холопом, нес его хозяин. Но в XIIIXIV вв. в процессе развития института холопства холопы стали субъектами имущественного права, они рассматривались законодателем и как субъекты уголов­ного права, правда, не в полном объеме1. Закон меру ответственно­сти определял одинаково и для свободного лица, и для холопа. Об этом как раз и говорится в ст. 121 Пространной редакции Русской Правды  об одинаковом штрафе в пользу князя как для холопа (главного виновника), так и для свободных, которые вместе с ним крали и прятали краденое. Вот какова конструкция этой нормы пра­ва: Если холоп обокрадет кого-либо, то господину выкупать его или выдавать (вместе с тем), с кем (он) крал; а жену и детей (выдавать) не нужно; но если (они) крали и прятали (краденое вместе) с ним, то господин всех их выдает; если же с ним крали и прятали (краденое) свободные (люди), то они платят князю штраф2. Этим еще раз под­тверждается, что постепенно в процессе социальной дифференциа­ции холопы становятся субъектами права, отвечая самостоятельно за совершенные ими преступления. Санкция в виде штрафа как раз и предполагала некую имущественную самостоятельность, в против­ном случае не было бы речи о штрафе. Как полагает известный исследователь средневекового права А. А. Зимин, указанная норма права отразила стремление законодателя ограничить передачу семьи холопа-вора потерпевшему3.

ми, в смысле обвиненными в совершении противоправных действий. Однако одна из статей Псковской судной грамоты все-таки наводит на мысль о такой трансформации смысла вины.

неправоту, представляет берестяная грамота ¹ 19 (XV в.), в кото­рой есть термин мыслити в качестве обвинения старика, совер­шившего преступление. Вот эти выдержки из письма: да только буде сьтарому мъсель доводъ ле, означая не что иное, как пре­ступный умысел. В таком же смысле употребляется термин мыс­лити и в Псковских летописях: что ему зла на нас не хотети, ни мыслити1. В форме субъективного вменения используется термин одного корня с мыслити  примышленье. Так, в междукняжес­ких договорах говорится: что вы нам поведати вправду, без при­мышленья2. Постепенно категория вины из области материаль­ного, т. е. объективного вменения, стала трансформироваться в ка­тегорию субъективного вменения. Это связано, вероятно, с общей правовой тенденцией вычленения индивида из контекста эфемер­ного человеческого коллектива, все большего проявления человечес­кой индивидуальности, которая находила все более и более осязае­мые правовые контуры. При этом огромную роль в смещении ак­центов с коллективных на индивидуальные играла формирующая­ся государственность. Усиление роли государства, государственной власти как важнейшего регулятора социальных отношений приво­дило к изменению акцентов ответственности человека за совершен­ные им проступки. Если ранее эта ответственность в условиях сла­бости государственной власти была прежде всего перед Богом, то теперь эта ответственность, обретая истинный правовой смысл, была еще и перед государством, олицетворяющим общий социальный интерес, а уж затем перед Богом. В XVXVI вв. начинает активно размываться господствующей государственной идеологией византий­ская концепция симфонии государства и религии. Право, нераз­рывно связанное ранее прочными духовными узами с моралью, по­степенно вычленяется как особая социальная категория, отличная от христианской морали. Если в XIXIV вв. эти две категории были глубоко синкретичны как понятия, то в XVXVI вв. происходит за­кономерный разрыв в значениях этих социальных категорий. Пози­тивное право обрело новый смысл и наглядно демонстрирует изме­нение такого соотношения в Соборном уложении 1649 г. Это нахо­дит отражение в изменении значения вины, которая из области объективного вменения окончательно переходит в область субъек­тивного вменения, демонстрируя при этом разные оттенки вины в виде умысла и неосторожности.