Турбулентность и ламинарность в формировании знания как социальной производительной силы

клы Жюглара, Кондратьева, Шпенглера, логистические ци­клы Броделя). Эта преемственность многократно усиливает убедительность формулировок российского ученого. Разви­вая циклически-волновой подход, Пантин проводит парал­лели в области естествознания и считает, что его подход бли­же к методам современной квантовой физики, чем классиче­ской ньютоно-картезианской науки. Такой способ исследова­ния в значительно большей степени отвечает представлениям современного человека о его месте в истории и о мире в целом. В этом ключ к пониманию замысла автора, исследующего гло­бальную историю «как область исторического и философско­го знания». Тем более что в ней затрагивается целый ряд не­посредственно философских проблем, в том числе проблема конца истории, единства и многообразия исторического про­цесса, исторического пространства и времени, причинности, периодизации, структурирования и синхронизации мировой истории, выбора путей развития и, наконец проблема смыс­ла истории. «Коренной недостаток существующей всемир­ной истории, – пишет Пантин, – состоит в том, что в ней ни­как не отражено реальное, действительное единство челове­ческой истории, теснейшая взаимосвязь всех ее ветвей и под­разделений». Более того, это единство приходится доказывать. Черпая аргументацию из концепции «осевого времени» Кар­ла Ясперса, для которого «существенная основа единства со­стоит в том, что люди встречаются в едином духе всеобщей способности понимания...», автор утверждает: межкультур­ные и межцивилизационные взаимодействия играют важную роль для периодизации истории и ее структуры. В связи с про­блемой периодизации Пантин упоминает работы ряда отече­ственных и зарубежных исследователей, в которых намечают­ся различные рубежи истории, обозначаются периоды ради­кальных трансформаций, рассматриваются механизмы раз­вития глобализации, ограниченность ее действия (в частно­сти, принцип ограничения культурой). Для описания волно-

и политическая элита США, государства-лидера западной ци­вилизации, первым произведшего и применившего атомное оружие, оказывается перед необходимостью осмыслить ситу­ацию ядерного тупика – ситуацию, которая в случае войны на слом сравнимого по мощи противника должна была бы обер­нуться для сверхдержавы, «побежденной» или «победившей», результатом глубоко неприемлемым. Тогда за несколько лет в трудах Г. Киссинджера, М. Тейлора, Р. Осгуда, Г. Кана, Б. Бро­ди, У. Кофманна и других авторов был разработан идеальный тип «ограниченной войны» ядерных сверхдержав, причем за основу оказалось принято требование ограничить цели вой­ны, свести ее к борьбе за четко определенные политические уступки со стороны противника, и из этой предпосылки были выведены неизбежные следствия для всех уровней стратегии национальной обороны. Кое-какие из выкладок этих авторов остались сугубо интеллектуальными конструктами, но в це­лом обозначилось новое осмысление войны и победы, исходя из которого только и можно понять военную политику и стра­тегию Запада в последующие годы – с тех пор, как админи­страция Дж. Кеннеди приняла на вооружение доктрину «гиб­кого реагирования». По тому, как авторы, намечающие новый идеальный тип войны, то и дело ссылаются через головы стра­тегов школы Клаузевица на опыт войн XVIII в. [17]), можно заключить: 150-летняя эпоха завершила свой цикл. Вглядев­шись в его начало и в его конец, мы и там, и здесь обнаружи­ваем материальную подоплеку происходящих перемен. И эта открывающаяся подоплека позволяет нам предположить не­которое общее правило. В обоих случаях кардинально, прямо­таки на глазах меняется принципиальное соотношение между двумя разновидностями военных возможностей держав. Это – (а) возможности мобилизации державой, вступающей в вой­ну, материальных и особенно человеческих ресурсов для до­стижения своих целей и (б) возможности уничтожения моби­лизационного потенциала противника, которыми располагает