Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Турбулентность и ламинарность в формировании знания как социальной производительной силы
.pdf
дим, как она проявляется на практике в истории ныне лидирующей цивилизации, по-видимому, единственной, которая
развернула гонку мобилизации и уничтожения [19,20].
Во второй половине XVII и большей части XVIII вв. абсолютистские режимы Европы, трактуют, согласно Клаузевицу,
любую войну между собой «как деловое предприятие... на деньги, взятые из своих сундуков». Они делают ставку на ограниченные профессиональные армии, насчитывающие в среднем 1–2% от численности населения государства, постоянные
и не рассчитанные на быстрое разрастание в случае войны. В
то же время, огневая мощь этих контингентов, способных давать, как солдаты Фридриха II, до 4-6 залпов в минуту, такова,
что за несколько часов солидная европейская армия, выставленная к битве, могла потерять до 40% своего состава (потери
того же Фридриха II при Кунерсдорфе и Цорндорфе). Причем
после особенно крупных сражений армии иногда приходилось
укомплектовывать заново.
С конца XVIII в. картина начинает меняться – и радикально. Во-первых, промышленный переворот этого и начала следующего века, обеспечив постоянный экономический рост,
позволил государствам европейской системы высвобождать
все более ресурсов, в том числе человеческих, на нужды войны. А во-вторых, социальные и политические перемены приводят на протяжении XIX в. к утверждению по всей Европе режимов с достаточно массовой базой, чтобы превратить войны из «предприятий правительства» в «дело наций», обращающих свои силы на достижение победы. Уже в 1792 г. революционная Франция ставит под ружье 770 тыс. человек вместо
дореволюционных 173 тыс., а позднее только в 1813–1814 гг.
наполеоновский набор составил 1 250 тыс. человек, т. е. около
5% населения. «Народные войны» в России и Испании против
Наполеона и блестящие действия прусского ополчения – ландштурма – в 1813 г. показали политикам всю перспективность
идеи «вооруженного народа». Во второй половине века эта
171
идея повсеместно возобладала в европейском военном строительстве, воплощаясь во введении всеобщей воинской повинности и в вытеснении ограниченных профессиональных армий армиями кадровыми, многократно увеличивающимися в
преддверии и начале войны. Перед Первой мировой войной
казалось вполне нормальным, если Франция мобилизует до
14, а Германия – до 8% населения. Вышло же так, что страны
Антанты двинули на поле боя от 10 до 17% граждан, а Германия и Австро-Венгрия – 17–19% [21; 22]. Во Вторую мировую
войну Германия мобилизовала около 25% населения, поставив
тем самым своего рода рекорд. Прирост армий в эти 150 лет
непрестанно обгоняет даже в мирное время рост населения. А
в результате, несмотря на столь же постоянное совершенствование техники уничтожения (правда, сильно амортизированное изменениями в тактике: рассыпным строем, зарыванием в
окопы – и прогрессом медицины), мобилизационный потенциал увеличивается быстрее. Потери личного состава за день
боя с 30% в XVIII в. падают к началу XX в. до 1–2% [19], и в мировых войнах постоянно с лихвой перекрываются притоком
новобранцев.
Третий цикл – с конца 1940-х – отличается наступающей
вновь, с созданием ядерного оружия, массовой уверенностью
в перевесе возможностей уничтожения над потенциалом мобилизации, но потенциалом уже не абсолютистских режимов
Европы, распоряжавшихся ограниченной долей национального достояния, а крупнейших наций мира как таковых.
Присмотримся теперь к тому, какой идеальный тип войны соответствовал каждому из этих циклов и как изменения
эталона победы преломляются во всех аспектах военной деятельности: от тактики до определения политических целей
борьбы.
Для первого цикла, примерно с конца 1640-х по конец
1790-х, типично отождествление победы с «почетным миром», удовлетворением тех конкретных притязаний, из-за
172
которых началась война. Стратегия стремится наиболее надежными путями склонить противника к уступкам, убедив
его в том, что складывающееся положение для него определенно неблагоприятно. Как уже отмечалось, сражения, когда случаются, порой бывают весьма кровопролитны – от 10
до 30–40% погибших за несколько часов боя, а потому интенсивность борьбы обычно очень низка: по подсчетам статистиков, между 0,23 и 1,4 боевых столкновений за месяц,
включая и мелкие схватки [23]. . Крупнейшие военные авторитеты эпохи (маршалы Р. Монтекукколи, А. Тюренн, Мориц
Саксонский, король Фридрих II и др.), да и военные уставы,
единодушны в недоверии к битвам как к непредсказуемым
по исходу кризисным пикам войны, этаким разрывам в «нормальном» стратегическом процессе и рекомендуют к ним
прибегать лишь в особых, специально обсуждаемых случаях. Внимание стратегов сосредоточивается на искусстве маневра, позволяющем получать пространственные преимущества над противником, особенно создавать угрозы его коммуникациям и этим вынуждать его к отходу. В популярных
военных трактатах того времени, например, в трудах английского генерала Г. Ллойда, участника Семилетней войны, бой
трактуется как затратное и несовершенное средство выявить
сравнительные достоинства армий и их позиций, которое хорошо бы заменить точным математическим расчетом.
В стремлении добиться совершенного управления армией пытаются избегать любого самоснабжения, обеспечить ей
потребительскую автономию, всецело ее довольствуя из армейских магазинов. А потому приходят к типу военных действий, минимально затрагивающих штатское население. Понятно, что при этом теоретики войны часто выражают неприязнь к «чрезмерно крупным» армиям: их управляемость кажется сомнительной, слишком зависящей от привходящих факторов. На этом увлечении управляемостью и последовательностью стратегического процесса, на неприязни к битвам – «би-
173
фуркативным», по-современному, разрывам в этом процессе – утверждается практика войны как «несколько усиленной
дипломатии». А в основе основ, конечно же, ощущаемая ограниченность возможностей мобилизации перед возможностями уничтожения: солдат-профессионал дорог и уязвим.
Во втором цикле – картина противоположная по всем
показателям. Начиная с Наполеона, господствует образ победы как отнятия у противника способности сопротивляться. Основой войны и главным ее воплощением объявляется
бой – и стратеги от Клаузевица до Ф.Фоша и Э.Людендорфа
стремятся представить стратегический успех как сумму успехов боевых, тактических. В военных словарях победа все чаще
определяется как «поражение, нанесенное противнику на поле
боя». Любые преимущества в позициях, маневрировании и
т. д. осмысляются как «векселя», по которым рано или поздно
должна будет произвестись «уплата кровью» (Клаузевиц). Интенсивность борьбы в войнах XIX в. выражается цифрой от 2
до 11 битв в месяц, а применительно к войнам мировым, по
замечанию военного статистика Б. Урланиса, вообще становится «трудно говорить о каком-либо интервале между битвами... Вся война представляет собой как бы непрерывную цепь
битв». В отношении численности армий господствует принцип «чем больше, тем лучше», популярны уже упоминавшиеся идеи «вооруженного народа», «армии граждан», «народной
войны». Ни о какой снабженческой автономии армий в годы
войн говорить не приходится. Нации трудятся «во имя победы», а значит закономерно возрождается вышедшая было в
XVIII в. из обычая практика контрценностных действий против мирного населения, призванных подорвать экономический базис противника.
Почти все войны второго цикла идеологически аранжированы и, так сказать, несут на себе отсвет Армагеддона: битвы Наполеона I с Европой Старого порядка, походы Наполеона III за «право наций», Крымская война либеральных наций
174
против России – «европейского жандарма», борьба России
с Турцией за освобождение южных славян, национальновоссоединительные войны Пруссии и Сардинии, утверждавшие «железом и кровью» германскую и итальянскую государственность. Вообще, к концу каждого цикла его политические
тенденции раскрываются с предельной тупиковой отчетливостью. Если в 1770-х Фридрих II объявляет о несомненном для
него конце европейских войн, – ибо стратегическое равновесие якобы отнимает всякую надежду оправдать победой затраты на войну, – и все предреволюционное 25-летие с 1764
по 1789 гг., казалось, подтверждало этот прогноз, то в первой
половине XX в. установка на «абсолютную победу» толкает
к головокружительной эскалации политических и идеологических мотивировок войны, вплоть до планов Третьего рейха или образов мировой классовой битвы в трудах советских
военачальников 1920-х (М. Тухачевского, И. Вациетиса и др.).
Ставкой в войнах второго цикла легко оказывается само существование борющихся режимов. Скомпрометированные в
глазах народов неумелым ведением войны режимы нередко
бывают сметаемы революциями, а то и устраняемы победителями в залог их гегемонии. Таковы следствия торжества мобилизации над уничтожением.
Как уже говорилось, третий цикл наступил лишь в конце
40-х гг. XX в. Период взаимного ядерного сдерживания сверхдержав следует расценивать как переходный «этап осознания» новой эпохи: аналогичную роль играло 50-летие между
Тридцатилетней войной и войной за испанское наследство в
первом цикле, а во втором – 55-летие между наполеоновскими
войнами и франко-прусской. Вслед за внедрением в западное
военно-политическое мышление тезиса о возможности ограниченной войны великих держав поднимается в цене техника эффективного ведения «малых войн», раскручивания
«конфликтов средней и низкой интенсивности», не грозящих
выживанию вовлеченных в них крупных государств. С дру-
175
гой стороны, уже успешная для США корейская, а затем и
проигранная вьетнамская война стали войнами с молчаливо
признаваемой неприкосновенностью основных приоритетов
Большого противника, как бы последний ни определялся. В
наши дни образцом такой войны явилась операция в Персидском заливе, «пропитанная» политическим коммуникативным
взаимодействием воевавших и закончившаяся выполнением
силами Запада наперед обозначенной задачи восстановления
предвоенного status quo – вытеснением Ирака из Кувейта, без
принуждения режима Хусейна к капитуляции или попыток
победителей сменить правительство в Ираке.
Было бы вульгаризацией говорить о буквальном повторении истории, но, несомненно, проявление в военной политике, стратегии и военном строительстве третьего цикла
черт, сближающих его с первым. Склонность некоторых авторов, пишущих о тенденциях новой эпохи, оглядываться на
XVIII в. не случайна. Сейчас, по словам отечественного эксперта, у оружия «сводится до минимума или вообще утрачивается возможность выполнения традиционной (для второго цикла) главной функции – достижения крупных политических целей прямыми военными методами... И вместе с тем увеличивается количество и растет значение «непрямых», «косвенных» функций, которые располагаются в более широком,
чем прежде, спектре» [24]. В этой связи тот же эксперт указывает на возрастающую функциональность военного присутствия – полусимволического контроля над пространством
– по сравнению с боевым использованием силы. Стратегия все
более эмансипируется от тактики и из «продолжения политики иными средствами», имеющими собственную логику применения, становится просто частью политики, как в первом
цикле, – «усиленной формой ведения переговоров».
Самым ярким случаем «стратегии без тактики» за последние 50 лет стала холодная война, словно реализовавшая своей гонкой вооружений, насаждением зарубежных баз и ком-
176
пьютерным моделированием ядерных бомбардировок мечты
военных теоретиков первого цикла о математической калькуляции сил и позиций, чтобы без боя определять победителей и побежденных. Во время операций США в Ливане 80-х
и НАТО в Боснии 90-х вполне обнаружилось усвоенная Западом в «холодной войне» неприязнь к любым «бифуркативным» положениям, когда могла бы стать неизбежной тактическая «оплата» стратегических «векселей». Вместе с тем растет
значимость символически беспроигрышных акций вроде Гренадской, Фолклендской или назидательной бомбардировки
Ливии в 1986 г., обретающих вместе с бесконечными маневрами, этими игровыми имитациями войны, миссию изображать
непрерывность стратегического процесса – перекачки военной силы в политическую эффективность. Наконец, знакомой по первому циклу «сладкой парочкой» предстают возрожденная идея профессиональной постоянной армии, реализуемая США, главным оплотом «обороны Запада», и естественно
эту идею дополняющий пафос «сверхточных» контрсиловых
ударов, якобы минимально затрагивающих штатское население. Все эти параллели опираются на сходство третьего цикла
с первым в балансе милитаристских возможностей, вновь категорически склонившемся к превалированию уничтожения
над мобилизацией.
Но встает вопрос, когда-то возникавший и по отношению
к циклам Кондратьева: надо ли в нашем случае говорить именно о чередующихся циклах или просто о смене эпох? Конечно,
«циклическая» гипотеза, основанная на рассмотрении трех периодов, из которых последний не завершен, а дата начала первого небесспорна, – выглядит сомнительной (кстати, сам Кондратьев, выдвигая свою концепцию, находился в том же положении). Но уже сейчас эта гипотеза позволяет сделать экстраполирующее «предсказание назад» – и, подтверждаясь, это
предсказание дает нам для Европы еще два военных «сверхдлинных протоцикла» .
177
Хотя постоянные профессиональные армии появляются
в Европе уже в XVI в., но как норма они утверждаются в масштабе европейской системы лишь в первые десятилетия после Тридцатилетней войны. Окончивший эту войну Вестфальский мир 1648 г. был отказом австро-испанских Габсбургов от
их великой военно-политической цели – создания панъевропейской католической империи, как и отказом их противников – французов и шведов – от стремления «дожать» надломившуюся сверхдержаву. Исчерпав и религиозные войны, и
далеко идущие милитаристские проекты, этот мир стал признанием превосходства уже наличной к тому времени у европейских держав истребительной мощи над их же мобилизационным потенциалом. Тем самым конец 1640-х можно принять с полным правом за начало сверхдлинного военного цикла, продлившегося до 1790-х. На 150 лет в Европе утверждается система стратегического и политического равновесия, возмущаемая лишь войнами за ограниченные приобретения и
уступки. Затем с 1790-х приходит на 150 лет эпоха военного
созидания и крушения империй, строительства в битвах национальных государств, тут же пытающихся развиваться в новые империи.
Но что же имела Европа до Вестфальского мира? Как известно, огнестрельное оружие появляется здесь в 1340-х, в начале Столетней войны Англии и Франции. С его введением
кладется начало совершенствованию техники уничтожения в
европейском мире, но на его утверждение в качестве фактора,
определяющего конфликтные возможности здешних держав,
уходит около 300 лет. Между тем, великие войны Габсбургов
за панъевропейскую монархию начинаются в первой половине XVI в. Карлом V в ответ на попытки французских королей
династии Валуа, завоевав Италию, объединить север и юг Европы. Отсюда возникает предположение о том, что «раннеогнестрельное» 300-летие должно бы включать по крайней мере
два сверхдлинных периода, различающихся балансом кон-
178
фликтных возможностей, ибо в начале XVI в., на стыке этих
периодов, резко изменился масштаб военных целей. Военные
историки разделяют 300 лет между началом Столетней войны
и концом Тридцатилетней на две большие эпохи [26].
В первую из этих эпох, с середины XIV в. по конец XV в.,
еще жив доогнестрельный феодальный стандарт военного
строительства, когда войско видится соединением основного
отряда рыцарей со вспомогательным контингентом лучниковпехотинцев, а главной боевой единицей считается экипированный рыцарь, в лице которого не дифференцированы основной
ресурс войны и главное средство уничтожения. На деле упор
на подобную, исключительно дорогостоящую боевую единицу
в условиях экономического спада XIV–XV вв. вел к перевесу
уничтожения над мобилизацией. Сражения надолго истощают противников (интенсивность Столетней войны – менее 0,2
столкновений в год), поэтому война обычно сводится к осадам
городов и грабительским набегам. Как часто в Средневековье,
возникают разрывы тактических и стратегических результатов: победитель в бою может быть настолько утомлен, что
воздерживается от дальнейшего преследования своих целей, и
побежденный сводит результат к стратегической ничьей.
Отсюда и иные свойства войн этой эпохи. Вся Столетняя
война проникнута дипломатией и сделками. Хотя заявленной
ее целью было занятие английскими королями французского
престола, что должно было бы ущемить их противника в жизненных приоритетах, на деле реальные попытки осуществить
эту сверхзадачу предпринимались в 1415–1430 гг., во время
полного развала Франции из-за ее собственных внутренних
смут. Боролись англичане в основном за локальную цель – овладение приморской областью Гиенью, а победа французов
была обставлена компромиссом – уступкой англичанам важного порта Кале. Идея безоговорочной капитуляции противника сторонам была чужда: когда в 1356 г. король Франции
попал к англичанам в плен, от него потребовали не отречения
179
от престола, а всего лишь изрядного выкупа. В это же время,
отрядам наемных рыцарей-кондотьеров в Италии их наниматели инкриминируют то, что эти профессионалы якобы устраивают бескровные «битвы», где определяют победителей и
проигравших, сопоставляя численность контингентов и их
расположение.
Это время двумя признаками отличается от классического феодализма: все возрастающей значимостью пехоты, во
многих сражениях одолевающей рыцарей, и совершенствованием артиллерии, показавшей грозную силу в Гуситских войнах 1420–1434 гг. Ни пехота, ни огнестрельное оружие пока
что не принимаются за решающие факторы, но они развиваются, чтобы лишь позднее с предельной четкостью воплотить
состязание мобилизационных возможностей с потенциалом
уничтожения. И однако ограниченностью мобилизационного
потенциала и вытекающей отсюда военной политикой и стратегией позднее Средневековье определенно напоминает вторую половину XVII–XVIII вв., первый сверхдлинный военный
цикл Нового времени.
В конце XV – начале XVI вв. комплектование армий переживает переворот: как бы символизируя начало европейской
модернизации, основу вооруженных сил континентальных
европейских государств вместо рыцарей начинают составлять
массы пехотинцев-наемников, часто набираемых в расчете на
будущую добычу. Этот «прорыв пехоты», вместе с преобразованием рыцарства в р егулярн ую кавалерию, явился подлинным
торжеством возможностей мобилизации, обнаружившимся
в начинающихся с 1490-х гг. Итальянских войнах Франции и
Священной Римской империи. Правда, нестойкость этих самоснабжающихся армий заставляет полководцев не слишком
злоупотреблять сражениями, все более действуя измором с
широким разорением оккупированных территорий. Но постоянная пополняемость наемнических контингентов позволяет сверхдержавам высоко поднимать планку милитаристских
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]