Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Турбулентность и ламинарность в формировании знания как социальной производительной силы
.pdf
целей, пока тупиковым выражением особенностей этого цикла не становится Тридцатилетняя война, где со стороны только Священной Римской империи было сражено до 20% участников (процент невероятно большой по сравнению с войнами
последующих двух с половиной веков) [23], а потери мирного
населения составили до 15 млн.
Если XV в. знал лишь одну войну по идеологическим мотивам – 15-летнюю гуситскую на окраине романо-германской
Европы, то XVI и первая половина XVII вв. заполнены жесточайшими религиозными войнами, переплетающимися с борьбой Франции и Священной Римской империи, тогдашних
сверхдержав. Речь идет о фазах 1340–1490-х и 1490–1640-х как
о своеобразных «протоциклах», имея в виду переходный характер стратегии и военного строительства этих столетий, образующих переход между Средними веками и Новым временем. Но однако ясно, что в той же мере, в какой первый протоцикл, приходящийся на «осень Средневековья», по своим характеристикам сходен с циклом 1648–1792 гг., – точно так же и
второй протоцикл, охватывающий время Реформации и католической Контрреформации, своим военно-политическим замахом сопоставим с циклом 1792–1945 гг., предвосхищая его
идеологизированные битвы и попытки перекраивать силой
мировую карту.
Таким образом, со времени, когда в Европе начинают
дифференцироваться и противополагаться мобилизуемые ресурсы войны и средства их уничтожения, можно выделить четыре полных и одну только начавшуюся сверхдлинные фазы,
за сменой которых – колебание баланса возможностей то к перевесу мобилизации над уничтожением, то наоборот. Из этих
четырех полных фаз три обладают отчетливой амплитудой
– около 150 лет. Условно можно принять такую же длину и для
первого протоцикла, если датировать его неотчетливо различимое начало первым применением огнестрельного оружия и
победами стрелков-пехотинцев над рыцарями в Столетнюю
181
войну. Так получаем примерные даты: 1340–1490-е, 1494–1648,
1648–1792, 1792–1945, конец 1940-х-?..
Бросается в глаза то обстоятельство, что смена циклов,
преобразующая смысл войны и победы, совпадает, как уже
говорилось, со сменой эпох европейской международной
политики. В 1340–1490 гг. мы видим Европу, состоящую из
трех слабо сообщающихся, замкнутых на себе «конфликтных
провинций»: франко-английской, центрально-европейской
и итальянской. С конца 1490-х по 1648 г. нам предстает единая и вместе с тем антагонистически поляризующаяся Европа
борющихся за гегемонию континентальных сверхдержав. С
1648 по 1792 гг. получаем систему политического и военного
баланса – сперва франко-австрийского, потом – со все возрастающим весом Пруссии, помалу крепнущей стараниями своих королей. Отличительной чертой этой системы оказывается
притяжение к ней в непременном качестве заинтересованных
«арбитров» – Англии, а далее также и России, контингент которых постоянно включаются в европейскую игру, вращающуюся вокруг чьих-нибудь локальных попыток нарушить континентальное равновесие и противодействия остальных членов
системы этим попыткам.
Цикл 1792–1945 гг. окаймлен панъевропейскими империями Наполеона и Третьего рейха, основная же его протяженность ложится на годы венской и версальской систем. Это время заката Австрии и ее выпадения из большого европейского
расклада, время «последнего максимума» Франции с наступающим ее надломом и возвышения новой Германии как основного фокуса европейской континентальной мощи. Но вместе
с тем это эпоха прямого включения в расклад Европы с одной
стороны – России, а с другой стороны – «держав-островов»,
Англии и позднее США. Прежние периферийные «арбитры» становятся непременными элементами системы. При
этом «острова» образуют постоянный противовес как «наползанию» России на континентальную Европу, так и угрозе
182
континентально-европейского моноцентризма, будь то французского – в начале XIX в. или германского – в первой половине XX в. В это время впервые в европейской военной политике начинает обретать реальную структурообразующую функцию столь излюбленное геополитиками нашего века противопоставление «Континент–Океан».
Наконец, сверхдлинный цикл, открывающийся в конце
1940-х, охватывает годы как Ялтинско-Потсдамской системы,
так и нынешней «системы конца века». Это время военно-политической маргинализации Англии и Франции, неопределенного положения Германии и склонности континентальных европейцев в целом извлекать максимальные выгоды из
нахождения под покровительством великого атлантического
«острова», между тем как Россия оказывается крупнейшим
государством околоевропейской восточной периферии, то наращивая нажим на «атлантизировавшуюся» Европу, то от нее
откатываясь.
Соотношение между сверхдлинными военными циклами и долгосрочными паттернами (образцами) европейской
международной политики XVI-XX вв. вполне прозрачно.
Каждый цикл своим приходом диктует новые правила военной и политической игры. Государства, которые считаются
к этому времени главными силами Европы, претендуют на
ведущие роли в этой игре. Этими претензиями задается исходная конфигурация ролей в начале цикла. На протяжении
цикла эта конфигурация эволюционирует: происходит отсев,
выбраковка элементов системы, перенапрягшихся и не осиливших роли – или, как это произошло в XVI – первой половине XVII вв. с Англией после Столетней войны, а во второй
половине XX в. – с Германией, – временное отстранение, «депонирование». В то же время выявляются дополнительные
«запросы» системы, к ней де-факто притягиваются новые
элементы, которые и получают место на следующем переходе
между циклами.
183
Выявленные 150-летние циклы принципиально отличны не только протяженностью, но и самим своим характером
от тех, с которыми оперируют последователи Кондратьева и
Чижевского. Здесь говорится не о конъюнктурах, благоприятствующих реальным всплескам агрессивности, но о вещах
совсем иных: об изменениях смысла, придаваемого войне и
победе и определяющего – каждый раз примерно на 150 лет –
ту макроисторическую рамку (тенденцию, тренд), в пределах
которой агрессивность может то возрастать, то идти на спад.
Циклы, отмеченные перевесом уничтожения над мобилизацией, скорее гасят и сглаживают приливы агрессивности, а циклы, характеризующиеся обратным балансом возможностей,
способны, особенно к своему концу, усиливать эти приливы,
доводя их до масштабов Тридцатилетней войны или мировых
войн XX в.
Но если 150-летние циклы-тенденции несоизмеримы ни с
кондратьевскими, ни с какими-либо более краткими экономическими периодами, значит ли это, что для данных циклов, с
их отчетливой материальной подоплекой, мы в сфере хозяйственной динамики не находим никаких коррелятов?
Как известно, ряд историков и экономистов доказывает существование так называемых «вековых тенденций», или
«трендов конъюнктуры», на фоне которых протекают все конъюнктурные колебания, в том числе и кондратьевские. По замечанию Ф. Броделя, далеко не все эксперты склонны принимать
эти тенденции с их, казалось бы, микроскопическим влиянием
на повседневные процессы: вековая тенденция «от года к году...
едва ощутима; но одно столетие сменяет другое и она оказывается важным действующим лицом». Интересные результаты
дает сопоставление сверхдлинных тенденций в экономике и в
военной области. Согласно классическим выкладкам Г. Эмбера и Ф. Броделя [27], для вековых тенденций Европы с позднего Средневековья предполагаются следующие даты (за начало первой понижательной тенденции Бродель условно бе-
184
рет 1350 г.; согласно Эмберу, по разным областям Европы оно
может приходиться в диапазоне от 1310-х до 1370-х): понижательная тенденция – 1350–1507 (1510); повышательная – 1507
(1510)–1650; понижательная – 1650–1733 (1743); повышательная – 1733 (1743)–1817; понижательная – 1817-1896; повышательная – 1896–1974; понижательная – 1974 (?)–?..
Сравнив временные показатели этих тенденций конъюнктуры и сверхдлинных военных циклов, видим следующее.
Первые два хозяйственных тренда очень хорошо совмещаются с двумя ранними военными протоциклами. Можно отметить, что лишь с 1510-х Итальянские войны, ранее имевшие характер борьбы недолговечных, постоянно перегруппировывавшихся коалиций, приобретают характер соперничества сверхдержав, и новый военный протоцикл вполне обнаруживает свои особенности. Зато потом картина меняется: вековые тенденции в Новое и Новейшее время резко сокращаются, охватывая в среднем не по 150, а по 70-80 лет. Между
тем, сверхдлинные военные циклы сохраняют свою 150-летнюю амплитуду, пока не обнаруживая признаков сокращения.
А в результате между сменами вековых тенденций и сверхдлинных военных циклов появляются разрывы – и отсюда проистекают интереснейшие политические следствия.
Так, с 1740-х вековая тенденция, по Эмберу и Броделю,
начинает действовать повышательно, опережая начало эпохи «грандиозных войн» на полвека. В «золотые» десятилетия,
предшествующие 1789 г., зреют, никем в этом качестве не осознаваемые, социальные и хозяйственные предпосылки для нового эталона победы. На своем излете 80-летняя повышательная тенденция перекрывается с новой милитаристской волной – и в секторе их пересечения мы видим страшный военный всплеск 1792-1815 гг. Затем идут парадоксальные для
европейской экономики 70 лет, когда постоянный рост производства соединяется с понижательной вековой тенденцией конъюнктуры (для нас, свидетелей стагфляции последней
185
четверти XX в., это какая-то «стагфляция навыворот»). В эту
пору политики и стратеги, уже вполне освоив идеал «грандиозной войны», либо вовсе не воюют, либо, как в 1850–1860-х,
воюют, хоть и с немалыми идеологическими претензиями, но,
по сути, локально и компромиссно. Исключение – Франкопрусская война 1870–1871 гг. на пределе единственной за эти
80 лет кондратьевской повышательной волны. С 1896 г. новая вековая тенденция конъюнктуры налагается на последнюю треть сверхдлинного военного цикла с перевесом мобилизации – и на этом 50-летнем отрезке вздымаются две мировые войны. В конце 40-х крутой скачок в средствах уничтожения впервые значительно опережает изменение конъюнктурного тренда. Запад под «ядерным зонтиком» переживает,
как и во второй половине XVIII в., ряд десятилетий «процветания и мира», пока в 1970-х полоса больших экономических
неурядиц раннего постиндустриализма не приходит в гармонию с консерватизмом и стабилизаторством современной нам
военно-политической эпохи.
Если взять исторический интервал с 1510 г. по настоящее
время, то из 485 лет для 330 военная и хозяйственная сверхдлинные тенденции совпадают: и там, и здесь мы одинаково видим либо «разогрев», либо «охлаждение». В течение 50
лет (XVIII в.) вековая тенденция опережает и подготавливает начало сверхдлинного военного цикла, на протяжении еще
80 лет (XIX в.) как бы запущенный предыдущей вековой тенденцией милитаристский импульс «охлаждается», «сглаживается» переменившимся конъюнктурным трендом. Наконец, в
XX в. ядерный пат примерно на 25 лет предвосхищает наступление в экономике «трудных времен», изобилующих алармистскими причитаниями насчет выхода крупнейших держав на уровень расточения природных ресурсов, сопоставимый с потенциалом планеты. Итак, если для переходных 300
лет между Средними веками и Новым временем сверхдлинные военные циклы по сути совмещены с вековыми тенденци-
186
ями, то в последующие века эти два ритма пребывают в определенной корреляции, и милитаристские долгосрочные тренды обнаруживают относительно (только относительно!) автономный рисунок. Можно объяснить это явление тем, что развертывание каждого такого тренда воплощается в серии поколений политиков и военных лидеров, усваивающих некий
идеальный тип войны, развивающих его и доводящих до тупика. Но это – всего лишь гипотеза, требующая и проверки, и
проработки.
Но должна ли речь идти лишь о циклах, присущих «огнестрельной эре» Запада, череда которых обрывается с созданием оружия массового уничтожения? Трудно вообразить обстоятельства, при которых могло бы произойти стратегическое
обесценивание ядерной мощи и народы Евро-Атлантики опять
оказались бы участниками «абсолютных войн» за пересмотр
мироустройства. Но невозможность изнутри сверхдлинного
военного цикла представить, что ему должен когда-то настать
конец, – не свидетельство уникальности нашего положения, а
скорее общее правило, прослеживаемое в истории. Фридрих
II заявил о равновесии, обессмыслившем войны в Европе, за
15 лет до первой из войн Французской революции, а Людендорф выпустил свою «Тотальную войну» примерно за столько
же лет до наступления ядерного тупика. Смена циклов всегда
неожиданна, «аки тать в нощи», предпосылки же распознаются задним числом.
Если допустить, что в XX-XXI вв. сверхдлинные военные
циклы сохранят 150-летнюю амплитуду, а протяженность вековых тенденций пребудет в среднем такой, как в последние
350 лет, то график этих ритмов для будущего столетия оказался бы близок к тому, какой мы знаем для XVIII в. А именно, – к
середине XXI в. произошел бы перелом вековой тенденции, и с
ним кое-кто из наших нынешних современников под старость
успел бы пережить возрождение «религии роста и профессионализма» в духовном климате немыслимости Большой Войны,
187
когда локальные кровопролития лишь давали бы миру уроки
своей сомнительной эффективности. Но при этом, неосознаваемо для себя общества европейского круга приближались
бы к точке, где затяжной военно-политический пат прервался
бы, скажем, через два полных кондратьевских цикла кружащей голову ставкой на «полную победу» над политическими,
цивилизационными или идеологическими противниками,
– на победу как капитуляцию этих противников, с лишением
их способности сопротивляться.
Такая модель – скорее предупреждение, чем скольконибудь надежный прогноз, ибо она всего лишь экстраполирует на ближайший век эмпирически фиксируемые процессы ряда столетий, оставляя внутренний механизм этих процессов непроясненным. За счет чего могло бы вновь возникнуть впечатление перевеса мобилизации над оружием? Способна ли постиндустриальная революция, высвобождая из
производства и привычных социальных связей гигантский
контингент, поставить его в положение тех деклассированных субъектов, которых распад европейского феодализма в
XVI в. толкал полчищами в наемники к Карлу V? Войны, подобные Второй мировой, немыслимы при наличии ядерного
оружия. Но можем ли мы это сказать о войнах типа Итальянских XVI в. или Тридцатилетней – с обменом тактическими
ядерными ударами раз в несколько лет, с выставлением на
поле боя лишь части наличных вооруженных сил и в то же
время со стремлением достичь «грандиозных целей» стратегией истребительного измора?..
Как бы то ни было, но сегодня для Евро-Атлантики и России реальность третьего сверхдлинного военного цикла «дана
в ощущениях», тогда как возможность «четвертого цикла»
пребывает мифом, вопросом веры. Нам неизвестно то воздействие, которое может быть оказано на этот европоцентристский ритм «восстаниями масс» – в самом широком смысле –
Индо-Тихоокеанского ареала и Латинской Америки, а также
188
перипетиями в других провинциях мира, построенного Западом. Не исключено, что к 2100 г. слова о «четвертом цикле» будут звучать для наших потомков более достоверно и определенно; но возможно и то, что эти потомки будут вправе осознавать себя живущими уже по совершенно новому милитаристскому календарю.
Но мы – люди третьего цикла, цикла доминирования
уничтожения над мобилизацией. И «запросов» этого цикла
хватит на жизнь современных политиков и военных. Это время не пассионариев и созидателей империй, но людей, умеющих играть по маленькой; скопидомов, а не расточителей; не
Наполеонов, а самое большее – тех, кто умеет десятилетиями
по пядям накапливать силу и вес «прусских королей». Произойдет ли через 100 лет смена циклов или где-то оборвется
их череда, главное для России –накопление козырей (экономических, интеллектуальных и прочих) к будущему великому
обновлению геополитической системы Северного полушария.
Сейчас уникальное время для русских, когда они имеют возможность не жертвовать собой ради славы правнуков, но одновременно работать на себя и на них.
Анализ исторических событий, происходивших в России за последние две тысячи лет, выполненный российскими
учеными [33, 34], позволяет сделать важные выводы относительно возможности детерминированного выбора развития
страны. В процессе исследования была разработана специальная методология, позволившая ученым выявить волнообразную, с учетом цикличности, природу многих исторических
процессов. С научной точки зрения посмотреть на проблемы нашей страны предлагают российские ученые, среди которых член-корреспондент РАН, доктор экономических наук
Б.Н. Кузык, доктор экономических наук, профессор А.И. Агеев, кандидат технических наук О.В. Доброчеев, кандидат военных наук, профессор Академии военных наук Б.В. Куроедов
и кандидат экономических наук Б.А. Мясоедов. Исследовате-
189
лям удалось не только восстановить картину прошлого в ракурсе стратегического выбора, но и понять характер состоявшихся тенденций, образующих важнейший фактор актуальной исторической динамики – «зависимость от пройденного
пути», которая позволяет наметить контуры будущего. «Ставшие для нас прошлым, исторические события когда-то были
совокупностью замыслов действующих лиц, намеченных к реализации, с разной степенью эффективности осуществившихся в реальности и создавших в итоге неповторимый рисунок
исторического явления, – рассуждают ученые. – В этом смысле историю можно трактовать как своеобразный музей стратегий с большим запасником, закрытым, как правило, для публичного просмотра. В двух своих ипостасях – экономической и политической – любая стратегия представляет собой
сочетание долгосрочных целей ключевых действующих лиц
истории, векторов влияний лидеров и народных масс, рассматриваемых во взаимодействии с внешними социальными системами (в форме войн, альянсов, торговли, территориальных изменений и пр.), а история – летопись реализованных
стратегий». Что же касается стратегии с точки зрения времени, по мнению ученых, она представляет собой попытку синхронизации действий стратега в потоке времени. Иными словами, в собственный ритм развития системы стратегическое
вмешательство привносит свою рамку развертывания событий (хронотоп), ускоряя, замедляя, предотвращая или провоцируя наступление событий. «Из нашего понимания времени
как поля синхронизации социальной энергии следует и необходимость исследования человека, семьи, рода, народа, страны, человечества, – говорят исследователи. – Очевидно, что у
циклов эволюции этих систем есть общие причины. Можно
также предположить и то, что десинхронизация ритмики развития систем разного масштаба приводит к нарушениям, отклонениям от потенциально возможной гармоничности развития. Внешне это проявляется в форме социальных «заболе-
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]