Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
Перед ГолГофой и После
ние служит необходимым фоном, или, как теперь сказали бы,
затекстом, создающим должную перспективу и отбрасывающим тень Датского принца на все произведение. Очевидно,
автор хотел, чтобы, читая стихотворение, мы постоянно помнили о шекспировском Гамлете.
Однако текст стихотворения напрямую связан не с Дат-
ским принцем, но с Иисусом Христом:
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси.
Речь здесь идет о так называемом Молении о чаше, евангельском эпизоде, к которому столько раз потом обращались
иконописцы. После Тайной вечери, придя в Гефсиманский сад,
Иисус, знавший, что ему вскоре предстоит взойти на крест, в
минуту колебания обратился с молитвой к Богу Отцу, чтобы
чаша сия миновала Его. Вот как об этом рассказывает евангелист Марк: «Пришли в селение, называемое Гефсимания; и Он
сказал ученикам Своим: посидите здесь, пока Я молюсь. И взял с
Собою Петра, Иакова и Иоанна; и начал ужасаться и тосковать.
И сказал им: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь, и
бодрствуйте. И, отошед немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; И говорил: Авва Отче!
все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего
Я хочу, а чего Ты. Возвращается, и находит их спящими, и говорит Петру: Симон! ты спишь? не мог ты бодрствовать один
час? Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух
бодр, плоть же немощна. И опять отошед, молился, сказав то
же слово. И возвратившись, опять нашел их спящими: ибо глаза у них отяжелели; и они не знали, что Ему отвечать. И приходит в третий раз и говорит им: вы все еще спите и почиваете?
251
252
Перед ГолГофой и После
Кончено, пришел час; вот, предается Сын Человеческий в руки
грешников. Встаньте, пойдем: вот, приблизился предающий
Меня»» (14: 32–42).
Этот же эпизод с небольшой разницей в деталях приводят и другие евангелисты-синоптики Матфей и Лука. В центре эпизода – острая внутренняя борьба Иисуса Христа, которая подчеркивает человеческую сторону Его богочеловеческой природы. В этот труднейший момент Своей земной
жизни, когда «должно написанное сбыться» и реально видна
Голгофа, Иисус чувствует полное одиночество – даже Его любимые ученики, поддавшись усталости, засыпают, «ибо глаза у
них отяжелели».
Как указали комментаторы, русский перевод «начал ужасаться и тосковать», не полностью раскрывает смысл последнего слова фразы. Употребленный здесь греческий глагол
¦dhmone‹n, помимо тосковать, значит также еще и удаляться
от народа, таиться, скрываться, быть нелюдимым. По мне-
нию комментаторов, в данном контексте это слово подчеркивает разъединенность Иисуса с людьми, находящимися рядом,
Его отдаленность от них, а отсюда и нечто вроде острой тоски,
которую изгнанники чувствуют на чужбине
1
. Чаша же, которую Иисус просит пронести мимо Него, символизирует тяжкое испытание. В Ветхом Завете выражение «испить чашу» означало подвергнуться муке, страданию. Так, например, пророк
Исаия говорит: «Воспряни, воспряни, восстань, Иерусалим, ты,
который из руки Господа выпил чашу ярости Его, выпил до дна
чашу опьянения, осушил» (51: 17). А пророк Иезекииль восклицает: «Опьянения и горести будешь исполнена; чаша ужаса и
опустошения – чаша сестры твоей Самарии!» (23: 33).
1
Толковая Библия. Евангелие от Матфея. Пб., 1911–1913. Т. 3. С. 422.
Перед ГолГофой и После
Однако скорбь Христа могла объясняться не только и,
может быть, даже не столько страхом крестных мук, сколько
пониманием всей тяжести задачи, которую Ему предстояло
выполнить – Он должен был взять на Себя грехи всего мира,
Своей смертью победив грех и открыв человеку новую жизнь.
Тем более трогательно и так «по-человечески» звучит в данном
контексте Его полное детского доверия обращение к Отцу:
Авва Отче. Как указали еще Отцы Церкви, этим арамейским
словом в Палестине маленькие дети называли своего отца,
хотя, конечно, никто не осмелился бы употребить его по отношению к Богу. Один Иисус имел такое право.
«Но продуман распорядок действий, и неотвратим конец пути». Преодолев душевную борьбу, Иисус подчинил
Свою волю воле Отца: «Но не чего Я хочу, а чего Ты». С этого момента «неотвратимый конец пути» на Голгофу начался.
«Встаньте, пойдем, – говорит Иисус Своим спящим ученикам, – вот, приблизился предающий Меня». Воля Отца свершилась, и мужество больше не покидало Иисуса до самого
конца Его Страстей.
Для Пастернака как художника, исповедовавшего собственное понимание христианства, где творчество равнялось чудотворству, а лирический герой стихотворения мог
совпадать с Христом, было важно, что в Гефсиманском саду
в момент временного колебания перед Иисусом во всей своей остроте встала проблема выбора, которую Он решил с честью для Себя. И это, как считал Пастернак, сближало Христа
с героем шекспировской трагедии. По верному утверждению
Д.Л. Быкова, биографа поэта, главной чертой трагического у
Шекспира Пастернак считал наличие свободного выбора у
каждого из его героев, мотив экзистенциальной ответствен-
253
254
Перед ГолГофой и После
ности – в конечном итоге христианский, наиболее явно вы-
1
разившийся в «Гамлете»
.
Как и Христос в Гефсиманском саду, Гамлет в трагедии
Шекспира тоже внутренне разъединен с находящимися рядом
людьми и, дома в родной Дании, испытывает тоску, которую
изгнанники чувствуют на чужбине. Ведь его до конца не понимает даже самый близкий друг благородный стоик Горацио.
И, как и Христос, Гамлет тоже колеблется, прежде чем сделать
окончательный выбор.
О причинах разлада Датского принца с миром, где «все
осквернено, как в цветнике, поросшем сплошь бурьяном»
сказано уже очень много. Эти причины сложны и многообразны. Свою роль здесь играет и семейная драма – смерть любимого отца и поспешная свадьба матери с дядей, который «схож
с покойным, как я с Гераклом»:
Два месяца, как умер. Двух не будет.
Такой король природный. Рядом с тем,
Как Феб с сатиром. До того ревниво
Любивший мать, что ветрам не давал
Дышать в лицо ей. О земля и небо!..
О женщина, твое прозванье – бренность!
…В месяц с небольшим!
Еще от соли лицемерных слез
У ней на веках краснота не спала,
И замужем! С такою быстротой
Нырять под простыню кровосмешенья!
(I, 2)
1
Быков Д. Борис Пастернак. М., 2005. С. 582.
2
Здесь и далее «Гамлет» Шекспира цитируется в переводе Б.Л. Пастернака. Автор статьи выбрал варианты перевода, наиболее близкие, с его точки зрения, к
оригиналу.
2
,
Перед ГолГофой и После
Важна и душная атмосфера несвободы в Дании, где царствует «улыбчивый злодей» Клавдий и где процветают доносительство и коварное лицемерие. «Дания – тюрьма», – говорит
принц, и притом «наихудшая» с эффективно действующим
безличным государственным механизмом
1
. Но для Гамлета
тюрьмой со множеством арестантских, темниц и подземелий
является и весь мир.
Сам принц в ставшем хрестоматийном монологе так объ-
ясняет причины своей меланхолии:
Недавно, не знаю почему, я потерял всю свою веселость и
привычку к занятьям. С самочувствием моим так плохо, что этот
цветник мирозданья, земля, кажется мне бесплодною скалою,
а этот необъятный шатер воздуха с неприступно вознесшейся
твердью, этот, видите ли, царственный свод, выложенный золотою искрой, на мой взгляд – просто-напросто скопленье вонючих и вредных паров. Какое чудо человек! Как благороден
разумом! С какими безграничными способностями! Как точен
и поразителен по складу и движеньям! Поступками как близок
к ангелам! Почти равен Богу – разуменьем! Краса вселенной! Венец всего живущего! А что мне эта квинтэссенция праха? Мужчины не занимают меня, и женщины тоже, как ни оспаривают
это ваши улыбки.
(II, 2)
255
Исследователи часто сравнивают эти слова принца со
знаменитой речью крупнейшего итальянского гуманиста
Пико делла Мирандолы «О достоинстве человека», которая
представляла собой своеобразный гимн в честь творческих
1
Пинский Л.Е. Шекспир. Основные начала драматургии. М., 1971. С. 134.
256
Перед ГолГофой и После
возможностей человека, не ограниченных ни законами природы, ни волей Бога. И действительно, выдвинутая Пико гуманистическая концепция человека как венца творения и в то
же время как созидательного начала бытия, казалось бы, перекликается с мыслями Гамлета. Но это чисто внешнее сходство.
Ведь, назвав человека красой вселенной и венцом творения,
принц одновременно уподобляет его квинтэссенции праха.
Здесь обыгран очень важный для Шекспира парадокс. Хотя
природа человека, который, по Библии, взят из земли (dust),
наиболее тонко очищена (поэтому он краса вселенной и венец творения), все же его квинтэссенцией, т. е. основной сутью, является могильный прах (quintessence of dust). А это уже
отрицает весь пафос речи Пико и идет вразрез с основными
идеями ренессансного гуманизма.
На самом деле Гамлета можно назвать гуманистом лишь
условно. Он, очевидно, был им до начала действия трагедии,
когда на престоле еще восседал его отец, старший Гамлет.
Именно тогда Датский принц, насколько можно судить по
словам Офелии, отвечал всем критериям l’uomo universale.
О таком Гамлете она и скорбит:
Какого обаянья ум погиб!
Соединенье знанья, красноречья
И доблести, наш праздник, цвет надежд,
Законодатель вкусов и приличий,
Их зеркало… все вдребезги. Все, все…
(III, 1)
Однако в трагедии мы встречаем уже другого Гамлета – не
всесторонне развитого придворного в духе Кастильоне, но
проницательного и глубокого мыслителя, видящего все несо-
Перед ГолГофой и После
вершенство мира и критически оценивающего этот мир. Гармонические идеалы Высокого Возрождения для такого Гамлета – удел невозвратного прошлого. Сами же размышления
героя, касающиеся не только несовершенства лежащего во зле
мира, но и тайн жизни и смерти, очень часто напрямую не связаны с сюжетом пьесы и уводят его далеко в сторону от принятия конкретных решений. Как уже не раз писали критики, на
протяжении первых четырех актов мысль Датского принца,
его до тонкости обостренная рефлексия тормозят действия
героя. Перед тем как сделать окончательный выбор, он колеблется и медлит, быть может, даже слишком долго.
Но колебания Гамлета вполне объяснимы – ведь больно
само Время, в котором он помимо своей воли оказался, и бороться с больным Временем – почти непосильная задача. Недаром же принц восклицает:
Век вывихнул сустав. Будь проклят год,
Когда пришел я вправить вывих тот.
(I, 5)
В этих знаменитых строках заключено замечательное
прозрение Шекспира, первым в английской литературе столь
остро почувствовавшего смену эпох истории. Средневековье
отходило в прошлое, и наступало Новое время с его новыми,
далекими от идеалов гуманизма законами. Мысль о «вывихнутом времени» (The time is out of joint) вслед за Гамлетом и
Шекспиром вскоре повторили и другие английские писатели
рубежа XVI–XVII веков, прежде всего Джон Донн («Годовщины»), но эти другие художники лишь ограничивались констатацией факта. И только Гамлету предстоит геркулесова задача
«вправить вывих», которая в трактовке Пастернака была сво-
257
258
Перед ГолГофой и После
его рода аналогом задачи, вставшей перед Христом в Гефсиманском саду.
Однако в конечном счете Гамлет все же делает свой тра-
гический выбор и справляется с поставленной целью, очищая
Датское государство от скверны, пусть и ценой собственной
жизни. Именно пришедшая столь поздно решимость, скорее
всего, особенно привлекала Пастернака в шекспировском герое. Ведь недаром же поэт говорил, что «Гамлет» – не драма
бесхарактерности, как полагали критики XIX века, но «драма
долга и самоотречения… драма высокого жребия, заповеданного подвига, вверенного предназначения»
1
. Исполнить же
долг принцу, как и Христу в Гефсиманском саду, помогло принятие воли Бога, абсолютная вера в Его Промысел:
Без Божьей воли не пропасть и воробью. Если судьба этому
сейчас, значит, не потом. Если не потом, значит – сейчас. Если
этому сейчас не бывать, то все равно оно неминуемо. Быть наготове, в этом все дело.
(V, 2)
Как видим, теперь никаких колебаний больше нет, и речь
о том, чтобы «чашу эту мимо пронести», уже идти не может.
Другое дело, что в новой, очистившейся от скверны ценой
множества смертей Дании, где воцарится суровый воин Фортинбрас, связь со старым добрым временем Гамлета-отца наверняка будет порвана. Там будут властвовать какие-то совсем
иные, новые законы жизни. Но это уже тема «другой драмы».
Пастернак включил «Гамлета» в цикл «Стихов из романа»,
авторство которых он отдал своему герою, и соответственно
1
Пастернак Б.Л. Воздушные пути. М., 1982. С. 396.
Перед ГолГофой и После
тень Датского принца падает на Юрия Живаго и на весь роман. Известно, какое огромное значение поэт придавал этому
произведению, считая его итогом творческих поисков всей
своей жизни. «Собственно, это первая моя настоящая работа.
Я в ней хочу дать исторический обзор России за последнее сорокапятилетие, и в то же время всеми сторонами своего сюжета, тяжелого, печального и подробно разработанного, как, в
идеале, у Диккенса или Достоевского, – эта вещь будет выражением моих взглядов на искусство, на Евангелие, на жизнь человека в истории и на многое другое… Атмосфера вещи – мое
христианство, в своей широте немного иное, чем квакерское
и толстовское, идущее от других сторон Евангелия в придачу
к нравственным», – писал Пастернак своей кузине О.М. Фрейденберг (13 октября 1946 г.).
Соответственно, Юрий Живаго, главный герой романа,
откровенно выражающий взгляды автора и попадающий в сюжетные перипетии, вдохновленные обстоятельствами жизни
Пастернака (например, его поздняя любовь к Ольге Ивинской,
ставшей прототипом Лары), является alter ego поэта. И в то же
время Юрий Андреевич – в известной мере и антагонист автора, потому что он живет той жизнью, которую Пастернак,
вынужденный идти на компромиссы с властями предержащими в 20-е и 30-е годы, при этом, впрочем, иногда искренне
заблуждаясь, хотел бы прожить, как бы переписав свою жизнь
набело. В момент работы над романом никаких заблуждений
у Пастернака уже не осталось, и идти на сделки с совестью он
больше не хотел. Это определило бескомпромиссную позицию Юрия Живаго, взирающего на историю с позиций позднего Пастернака.
И тут на помощь Пастернаку снова пришли шекспировские парадигмы. Как и Датский принц, Живаго – тоже герой
259
260
Перед ГолГофой и После
мыслящий и знающий, становящийся свидетелем слома Времени, которое в романе уже не вывихнуто, но бесповоротно
разорвано, и вправить или склеить его невозможно. Как и Гамлет в первых четырех актах трагедии, Живаго тоже стоит над
схваткой, постоянно размышляя над ее сутью и не участвуя в
ней. Являясь частью истории, творимой Временем, находясь «у
времени в плену», он вместе с тем оказывается как бы вне времени, поднимается над ним, смотрит на него сверху и с этой
перспективы выносит ему приговор. И потому, как Датский
принц, он тоже одинок, тоже «чужой среди своих».
Хотя сюжет романа охватывает почти пятьдесят лет, главным событием для Пастернака и его героя, конечно же, становится Октябрьская революция 1917 года, сломавшая привычный, веками складывавшийся уклад и определившая дальнейший ход жизни. Воспитанный на поэзии Блока с ее предчувствием космических катастроф, Живаго, как и большинство
молодых интеллигентов его поколения, сначала приветствует
революцию, видя в ней «великолепную хирургию». Но вскоре
приходит неизбежное отрезвление. Причиной его является
вовсе не разруха и трудности быта, но не имеющая никакого
оправдания гибель морали и культуры, разрушение человеческой личности.
Философ и поэт, Живаго – еще и врач, ставящий диагноз
больному обществу. Герой романа не принимает самой идеологической базы революции – марксизма:
Марксизм и наука?.. Марксизм слишком плохо владеет собой,
чтобы быть наукою. Науки бывают уравновешеннее. Марксизм
и объективность? Я не знаю течения, более обособившегося в
себе и далекого от фактов, чем марксизм. Каждый озабочен проверкою себя на опыте, а люди власти ради басни о собственной
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]