Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
Печать Каина
Вот почему, надежды не имея
В любовниках дни эти коротать,
Я проклял наши праздные забавы –
И бросился в злодейские дела.
(I, 1)
И дела эти весьма страшны. Но при всех его злодейских
наклонностях, его лицемерии, коварстве, жестокости, расчетливости он не лишен и некоторого обаяния. (Поэтому актеры
так любят эту роль.) Ричард храбр, у него есть чувство юмора,
и он с явным удовольствием художника-изобретателя творит
свои преступления.
Вообще же Шекспир изображает Глостера не просто как
циничного «макиавелля», беспринципного авантюриста, отважного и беспощадного, но и как своеобразное олицетворение зла, исчадие ада, одновременно на свой лад обаятельное и
в то же время отталкивающее чудовище, готовое на любое преступление, нарыв на теле государства или бич Божий, посланный, чтобы очистить Англию и положить конец гражданской
Войне Алой и Белой розы
1
. Недаром же первые зрители узнавали в нем черты Порока из популярных тогда еще моралите.
Лишь в самом конце пьесы в ночь перед решающей битвой Ричард, увидев пророческий сон о своей кончине, на мгновение
заглядывает в себя и приходит в ужас. Но это только мгновение, а потом он снова идет в бой, где и находит смерть. «Коня,
полцарства за коня!» – этим своим предсмертным возгласом
Ричард прочно вошел в историю театра.
Аналогичная диалектика сходства-различия есть и в другом эпизоде. Ситуация, в которой умирающий Борис дает
своему юному сыну Феодору последние наставления, отчасти
1
Tillyard E.M. W. Shakespeare’s History Plays, L., 1962. Р. 208.
181
182
Печать Каина
напоминает ситуацию смерти короля Генриха IV и его беседу
с принцем Хелом во второй части «Генриха IV». Оба монарха
сетуют, что добыли корону неправым путем. Генрих говорит:
Известно Богу,
Каким путем окольным и кривым
Корону добыл я; лишь мне известно,
С какой тревогой я носил ее.
К тебе она спокойно перейдет…
(IV, 5, перевод под редакцией А.А. Смирнова)
Борис как бы вторит Генриху:
Я подданным рожден и умереть
Мне подданным во мраке б надлежало;
Но я достиг верховной власти… чем?
Не спрашивай. Довольно: ты невинен,
Ты царствовать теперь по праву станешь,
Я, я за все один отвечу Богу…
Действительно, и Генрих и Борис оба пришли к власти
путем цареубийства, вызвавшего смуту, и оба терзаются угрызениями совести. Генрих даже мечтает совершить крестовый
поход в Иерусалим, «ко гробу дальнему Христа», чтобы искупить свой грех и добиться мира на родине. Но в целом Борис и
Генрих сильно отличаются друг от друга. В хрониках Шекспира Болингброк, становящийся впоследствии Генрихом IV, –
совсем не главный герой, но фигура второго плана. В первой
пьесе тетралогии «Ричарде II» он изображен как удачливый
авантюрист, которому потворствует судьба. Но после свержения законного монарха и восшествия на престол фортуна те-
Печать Каина
ряет к нему свою благосклонность – удержать власть для него
гораздо труднее, чем захватить ее у слабого короля и плохого
политика Ричарда II. И хотя Генриха тоже мучает совесть и он
молится об отпущении своего греха, его характер лишен трагического величия царя Бориса. Молитвы Генриха как будто бы
предотвращают политическую катастрофу в стране, но лишь
на короткое время царствования его славного сына Генриха V,
потом же гражданская война вспыхивает со всей своей силой
и бушует много лет вплоть до гибели Ричарда III и воцарения
монархии Тюдоров. (Такова была тогда легенда, возникшая в
Англии в период национального подъема после разгрома Непобедимой армады. Ей одинаково верили как историографы,
так и драматурги той поры.)
Да и наставления, которые умирающие монархи дают своим сыновьям, – совершенно разные по своему свойству. Феодор – совсем юный и неопытный мальчик, и Борис вводит его
в курс политической ситуации, уча его, как нужно управлять
«под грозой, / Тушить мятеж, опутывать измену». Уроки эти, как
мы знаем, не принесут плодов. Иное дело Генрих. Если раньше
беспутные проказы сына казались английскому королю наказанием за его собственные грехи, то теперь, поняв наконец, что
повзрослевший принц Хел, как никто другой, достоин царского венца, Генрих лишь советует ему вести войну в чужих краях,
чтоб «головы горячие занять» и тем «изгладить память о былом». Будущий король Генрих V так и поступит, перенеся войну
во Францию. Когда все недоразумения исчерпаны, на смертном одре Генрих остается трезвым политиком, а вовсе не страдающим и любящим отцом, как Борис, кому Феодор «дороже /
Душевного спасенья».
Другие шекспировские цареубийцы также довольно сильно отличаются друг от друга. Благородного Брута («Юлий
183
184
Печать Каина
Цезарь») можно назвать цареубийцей лишь условно. Ведь
Цезарь только собирается принять царский венец. Брут идет
на его убийство совершенно бескорыстно, ради служения
абстрактному идеалу «общего блага», забывая о конкретной
человеческой личности и принося ее в жертву этому идеалу.
Из-за такого трагического самообмана в истории было пролито много крови, но все это, разумеется, совершенно чуждо
пушкинскому Борису Годунову.
С Клавдием («Гамлет»), который взошел на престол, убив
собственного брата, дело обстоит несколько иначе. Как и
Генрих IV, он не главное действующее лицо пьесы, и мы мало
знаем о его внутренней жизни. Тем не менее Шекспир показывает, что после сцены Мышеловки у Клавдия на миг просыпается совесть, и он даже пытается молиться о прощении
греха братоубийства, что и останавливает карающую руку
Гамлета. Тут Клавдий отчасти напоминает Бориса. Но молитва не дается ему:
Раскаянье? Оно так много может.
Но что оно тому, кто нераскаян? ...
Слова летят, мысль остается тут;
Слова без мысли к небу не дойдут.
(III, 3; перевод М. Л. Лозинского)
Однако это действительно только миг, а потом Клавдий
вновь становится все тем же коварным злодеем, не знающим
укоров совести, и здесь он скорее сродни Ричарду III, чем
Борису.
Как нам представляется, именно «Макбет» ближе всего к
пьесе Пушкина. В «Борисе Годунове», как и в «Макбете», трагедия героя имеет личное, общественно-политическое и про-
Печать Каина
виденциально-космическое измерение. У Пушкина, пожалуй,
нет лишь мифологической парадигмы Шекспира, которая уподобляет преступление Макбета убийству Авеля Каином или
падению светоносного ангела Люцифера. Но «Борис» написан
не в эпоху Возрождения, а в XIX веке по законам совсем другого, пушкинского театра, где такая парадигма была бы, возможно, неуместной.
Зрители не видят Бориса до убийства царевича Димитрия
и не знают, как замышлялось это преступление и были ли у Бориса какие-либо сомнения и колебания. Герой появляется на
сцене в момент венчания на царство. Однако уже в следующей
сцене с его участием (Царские палаты) становится ясно, что
убийство царевича-младенца сломало его, окунув, как и Макбета, в стихию зла. Как и у Макбета, на челе Бориса лежит печать Каина. Как и в шотландской трагедии Шекспира, чувство
вины и страха владеют героем, и ничто не может остудить укоров его совести. Царский венец, добытый путем преступления,
не принес ожидаемого счастья:
Достиг я высшей власти;
Шестой уж год я царствую спокойно.
Но счастья нет моей душе…
Ни власть, ни жизнь меня не веселят;
Предчувствую небесный гром и горе.
185
Как и у Шекспира, преступление разъединило Бориса с
людьми, хотя в отличие от Макбета последнего акта его сердце
еще не окаменело, и он способен страдать от своей изоляции.
Борис по-прежнему любящий отец семейства и не лишенный
своеобразного величия монарх, пытающийся заботиться о
своих подданных. Но это лишь обостряет его трагедию.
186
Печать Каина
Все складывается против царя. Борису нет «отрады» в семейной жизни (умирает сестра, гибнет жених дочери), а все
его попытки наладить жизнь в стране и помочь народу оказываются лишь «пустым попеченьем». Народ не принимает его,
видя в нем царя-Ирода (вспомним Юродивого); враждебны
ему и внешне раболепные, но на деле хитрые и коварные бояре, которые, однако, все же менее опасны, чем свободолюбивые и непокорные феодалы шекспировских хроник.
Здесь Пушкин во многом идет за Карамзиным, который
рассказал, что Борис всеми силами старался быть хорошим царем и много сделал для государства – даже и отмена
Юрьева дня была якобы тогда благом для народа. (Кстати, и
Макбет тоже, согласно летописям, первые семнадцать лет
своего правления был неплохим монархом и лишь под конец жизни превратился в кровавого тирана – сведения, которые Шекспир не использовал в своей трагедии: ее действие
охватывает всего четыре месяца.) По справедливому мнению
Г.О. Винокура, Пушкин в сравнении с Карамзиным значительно углубил личную, психологическую драму Бориса и
вместе с тем изобразил ее «как трагедию именно царя, государственного деятеля, находящегося в полном социальном
одиночестве, не имеющего ни одного надежного союзника
и вследствие сознания своей преступности не находящего в
себе сил для борьбы за свои собственные и за государственные интересы»
1
.
В «Борисе Годунове» нет ведьм и призраков, как в «Макбете». Но вертикальная проекция, иррационально-космическое измерение у Пушкина, на наш взгляд, несомненно, присутствует. Оно проявляет себя по-разному. Это и «мальчики
1
Винокур Г.О. Комментарии к «Борису Годунову» А.С. Пушкина. С. 309.
Печать Каина
кровавые в глазах», которые видятся терзаемому нечистой
совестью Борису. Это и сны, в которых ему «тринадцать лет
сряду» является «убитое дитя». Это и рассказ слепого монаха о
чудесном исцелении у гроба убитого царевича, который так
волнует Бориса. Это, конечно же, и та «двухэтажность» сюжета, когда, выражаясь словами В.С. Непомнящего, на уровне
общего «сюжета» Истории как одного сверхсобытия провиденциально осуществляется высший смысл происходящего
Развивая свою мысль далее, исследователь пишет: «Борис Годунов» – единственная, пожалуй, в мировом театре трагедия,
где процесс истории обозревается как бы сверху (притом без
всяких приемов поясняющего посредничества автора) – извне истории. Такой взгляд и в самом деле должен был принадлежать бы ортодоксально-православному человеку – такому,
как Пимен, – видящему историю в свете Божьего Промысла,
или, как говорили на европейский лад, Провидения, – как нечто цельное и целенаправленное»
2
.
Действительно, взгляд на историю сверху, ощутимый в
движении событий, неподвластных ни Борису, ни какомулибо иному персонажу, но направляемых к своей конечной
цели, виден в пьесе. И в этом свете слова Пимена «Прогневали мы Бога, согрешили: / Владыкою себе цареубийцу / Мы нарекли», “ на самом деле обретают некий пророческий смысл.
Нарушив религиозно-нравственный закон, Борис не может
уйти как от «суда мирского», так и от «Божьего суда». Личная же
трагедия царя-узурпатора оборачивается трагедией всего общества. При всем своем новаторстве Пушкин все же в чем-то
близок Карамзину, у которого процесс истории обозревается
сверху явно и недвусмысленно.
1
Непомнящий В.С. Пушкин. Русская картина мира. М., 1999. С. 461.
2
Там же. С. 462.
187
1
.
188
Печать Каина
Заметим, однако, что провиденциальный взгляд на историю был частью общехристианского миропонимания. Ученые много спорят о религиозных воззрениях Шекспира,
поскольку сейчас уже никто не может твердо и безапелляционно утверждать, что автор «Гамлета» был тайным католиком
или правоверным прихожанином англиканского прихода
или занимал какую-то другую позицию, быть может, даже
близкую агностицизму, как, на наш взгляд, ошибочно полагают некоторые критики. Тайну своей веры Шекспир унес в
могилу. Никаких документов на этот счет не сохранилось, и
мы можем строить разнообразные гипотезы лишь на основании текста шекспировских пьес. Но тексты его исторических хроник, равно как и текст «Макбета», на наш взгляд, достаточно ясно говорят, что история в них тоже изображается
как нечто цельное и целенаправленное, увиденное в свете
Божьего Промысла. Как и в «Борисе Годунове», в этих произведениях грех цареубийства осмыслен как святотатство, разжигающее пожар смуты, братоубийственной гражданской
войны. Здесь тоже, как и в «Борисе», обнаруживается то, что
В.С. Непомнящий, ссылаясь на С.Л. Франка, называет религиозным началом
1
. При всей неповторимости гения Пушкина,
столь ярко раскрывшейся в «Борисе Годунове», поэту было, у
кого перенять опыт и в театре.
«Да, жалок тот, в ком совесть нечиста», – восклицает Борис. Мучаясь от содеянного, он в то же время воспринимает
свой грех как нечто сугубо личное, то, за что отвечать придется ему одному. Об этом он прямо говорит сыну в предсмертном монологе: «Я, я за все отвечу Богу». Взгляд на историю
сверху не существует для него. Отсюда и его решение смыть
1
Непомнящий В.С. Пушкин. Русская картина мира. С. 462.
Печать Каина
грех и в последний час отречься от мира, приняв схиму, монашеский постриг. Такое решение царя, во многом соответствовавшее духу допетровской Руси, который стремился передать
Пушкин, в XIX веке могло показаться уже неосуществимым для
правителя, ушедшей в далекое прошлое архаикой. Но так думали далеко не все. Ученые считают, что идея изобразить царя-узурпатора возникла у поэта не только благодаря чтению
Карамзина и Шекспира. Ее отчасти навеяла и современность,
в частности, фигура Александра I, который был причастен
смерти собственного отца – Павла I. Слухи об этом ходили достаточно широко, и не в них ли нужно искать корни народной
легенды о старце Феодоре Павловиче, которая позже привлекла к себе самого Льва Толстого. «Борис Годунов» был написан
еще при жизни Александра I. Кто знает, может быть и здесь, отталкиваясь от источников, Пушкин смотрел вперед.
У Бориса, как и у Макбета, тоже есть свой двойник. Это,
конечно же, Самозванец, еще один царь-узурпатор, преследующий ту же цель и в конце трагедии достигающий ее. Однако
по своей внутренней сущности Самозванец сильно отличается от Бориса. Пушкин изображает его как ловкого и циничного авантюриста, идущего к власти любыми путями, не брезгуя
никаким обманом. Самому поэту Григорий напоминает Генриха IV Наваррского. «Подобно ему – он храбр, великодушен
и хвастлив, подобно ему – равнодушен к религии; оба они из
соображений политических отрекаются от своей веры; оба
любят удовольствия и войну; оба предаются несбыточным
планам. Оба являются жертвами заговоров»
1
. Нам же Самозванец напоминает скорее Ричарда III, этого целеустремленного макиавелля, правда, личность гораздо более мелкую, чем у
189
1
Пушкин А.С. Сочинения. С. 745.
190
Печать Каина
Шекспира, и лишенную у Пушкина всякого демонизма. Но,
как и в пьесе английского драматурга, Самозванец тоже олицетворяет собой бич Божий, призванный вершить волю Провидения
1
.
С точки зрения шекспировских параллелей особенно интересна знаменитая сцена у фонтана. Некоторые исследователи видят в ней отголоски классицизма, в общем-то чуждого
Пушкину, борьбу чувства и разума, где «единоборство Самозванца и Марины носит исключительно словесный характер»
Но это единоборство напоминает также и словесную дуэль
Макбета и его жены, подстегивающей ослабшую было решимость героя. Ведь и у Марины тоже, по словам Пушкина, «только одна страсть – честолюбие, но до такой степени сильное,
бешеное, что трудно себе представить»
3
. И в этой сцене воля
у нее сильнее, чем у Самозванца. Именно Марина заставляет
Григория начать «речь не мальчика, но мужа» и «заутра двинуть рать». Хотя, разумеется, демоническое начало, свойственное леди Макбет, у Марины при всей яркости ее характера
тоже отсутствует.
И наконец, финал обеих трагедий. Здесь пути Шекспира
и Пушкина разошлись. Если Шекспир в конце «Макбета» дает
зрителям надежду на восстановление попранного героем порядка, то Пушкин оставляет финал открытым. Народ безмолвствует, не желая приветствовать Самозванца в качестве нового
царя. Надежды на возрождение гармонии в ближайшее время
пока нет – впереди еще самый пик смуты.
Достоевский, как и Пушкин, очень высоко ценил Шекспира. Недаром же в набросках к «Бесам» русский писатель сказал:
2
.
1
Непомнящий В.С. Указ. соч. С. 45.
2
Левин Ю.Д. Указ. соч. С. 46.
3
Пушкин А.С. Сочинения. С. 744.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]