Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)

С одной стороны, Пугачев – безусловный злодей, чьи руки обагрены кровью невинных людей, вставших на пути его мя­тежа. С другой, он изображен как человек широкой натуры, отважный, умный, проницательный и по-своему даже благо­родный. Он платит Гриневу добром за добро. Пугачев помнит заячий тулупчик, подаренный ему в стужу, и не только спасает жизнь юного Петруши, но и берется устроить его счастье с Ма­шей Мироновой, хотя эта помощь потом очень дорого обхо­дится герою. Перед нами как будто бы тот самый героический бунтарь, ломающий привычные границы добра и зла, которо­го романтики усмотрели в Сатане из «Потерянного рая».

ность своего бунта, и сатанинская хитрость, ложь и коварство совершенно чужды ему. Его любимая песня – про виселицу – «Не шуми, мати зеленая дубравушка», а его любимая калмыцкая сказка – об орле и вороне. «Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я все-на-все только тридцать три года? – Оттого, батюш­ка, отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да поклевывать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал во­рону: нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напитаться живой кровью, а там что Бог даст!»

. Тут взгляды юного Петруши и постаревшего Петра Андреевича, пишущего семейную хронику, видимо, со­впадают, и между героем и рассказчиком нет различия.

, как ее нет и в «Потерянном рае». Пушкин очень далек от идеализации русского бунта, бессмысленного и беспощадного. (Уже сами эти эпитеты говорят за себя.) Но, как и у Милтона, что-то от бунтаря, ищущего свободу, осталось у Пушкина до конца дней. В «Капитанской дочке» взгляды зрелого Пушкина – государ­ственника – столкнулись с его юношеской любовью к воль­ности, создав особое напряжение и сделав образ Пугачева столь ярким и объемным. Думается, что Г.П. Федотов был со­вершенно прав, когда он писал о сжатом под очень высоким «имперским» давлением пафосе свободы в пушкинском «Пуга­чеве»: «В зрелые годы он (Пушкин. – А.Г.) никогда не стал бы певцом русского бунта, «бессмысленного и беспощадного». Но он не пожелал и бросить Пугачева под ноги Михельсону и даже Суворову. В «Капитанской дочке» два центра: Пугачев и Екатерина, и оба они обрисованы с явным сочувствием. Пушкин, бесспорно, любил Пугачева за то же, за что он любил Байрона и Наполеона: за смелость, за силу, за проблески вели­кодушия. Пугачев, рассказывающий с «диким вдохновением»

калмыцкую сказку об орле и вороне: «Чем триста лет питаться падалью, лучше один раз напиться живой крови», – это ключ к пушкинскому увлечению. Оно порукой за то, что Пушкин, строитель русской империи, никогда не смог бы сбросить со счетов русской, хотя бы и дикой, воли»

Помимо Пугачева и его бунта, в «Капитанской дочке» есть и еще одна параллель с «Потерянным раем». Речь идет о главных героях романа – Петре Гриневе и Маше Мироновой, которые, подобно Адаму и Еве, тоже переходят от незнания к знанию, взрослея на глазах читателя. Для Петруши Гринева, совсем еще юного и неопытного существа – недаром же Саве­льич называет его «дитятей», а критики несправедливо имену­ют недорослем, – Белогорская крепость, где происходит его встреча с Машей и зарождается чувство, является своеобраз­ным Эдемом, пасторальным оазисом, хотя для Швабрина – это место ссылки. Но для героя здесь все как будто бы живет по старым патриархальным законам душевного добра и не­хитрой воинской доблести. Правда, доблесть эта поначалу иронически снижена (командиром крепости командует его властная жена), но все становится на свое место в момент ата­ки Пугачева и взятия гарнизона.