Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
«Видимая тьма»
– Да, мы не верим в Бога, – чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз, – но об этом можно говорить совершенно свободно.
Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил,
даже привизгнув от любопытства:
– Вы – атеисты?!
– Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гусь!»
– Ох, какая прелесть! – вскричал удивленный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.
– В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатически вежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о Боге…»
В стране, где большинство населения сознательно и давно перестало верить сказкам о Боге, нет и не может быть духовного света. В абсурдном, сатирическом мире сталинской
Москвы царит «видимая тьма» (милтоновский образ ада –
darkness visible) и материальные интересы целиком подчинили и заменили собой духовные. Само существование людей в
этой «видимой тьме» подобно, наверное, с детства знакомому
Булгакову древнебиблейскому представлению о преисподней,
огромной зияющей яме, шеолу, где души умерших, как праведников, так и грешников, ведут призрачное существование, не
помня о Боге и не молясь Ему. (Учение о том, что Бог разрушит
врата шеола и освободит праведников, возникло лишь незадолго до Рождества Христова.)
Многочисленные персонажи московской части «Мастера и Маргариты» очень часто поминают черта, но имя Бога
они не произносят или же употребляют его как божбу, из
341
342
«Видимая тьма»
суеверия. Но и в черта они тоже не верят, надеясь лишь на
самих себя. И эту «самость» и карает посетивший свою вотчину дьявол.
«Люди как люди, – говорит, присмотревшись к москвичам,
мессир. – Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли,
из бумаги, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну, что
ж… и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные
люди… в общем напоминают прежних… квартирный вопрос
только их испортил».
Квартирный вопрос – это особая напасть советской, сталинской Москвы. Что же касается милосердия, то оно знакомо
и язычникам, не знающим Бога, и, как потом выяснится, оно
вообще не по «ведомству» Воланда. А вот любовь к деньгам,
корысть, стяжательство и другие сугубо материалистические
интересы он разоблачает в подвластном ему царстве на протяжении всей книги, показывая ту самую неистинность, ложность их самостоятельного, отрешенного от блага бытия.
И здесь Воланд выступает в знакомой по библейской «Книге
Иова» роли Сатаны – судебного обвинителя, следящего за порядком на земле.
Образ Москвы как преисподней подспудно возникает уже
на первой странице романа, где описано небывалое для весенней поры пекло, когда солнце, «раскалив Москву, в сухом
тумане валится за Садовое кольцо». Само же слово «ад» звучит
позже в главе «Было дело в Грибоедове». Здесь оно как нельзя
кстати, ибо МАССОЛИТ, расположенный в «Доме Грибоедова»,
вопреки своим претензиям собрать вместе «инженеров человеческих душ», и есть самый центр московской антидуховности, где ложность бытия явлена во всей ее сатирической полноте. Тут все перевернуто с ног на голову, и талант определя-
«Видимая тьма»
ется наличием удостоверения, которое спрашивает «бледная
и скучающая гражданка в белых носочках», а так называемые
писатели одержимы лишь одним «обыкновенным желанием
жить по-человечески», вовсю стремясь получить и использовать отпущенные им привилегии.
«И ровно в полночь… что-то грохнуло, зазвенело, посыпалось, запрыгало. И тотчас тоненький мужской голос отчаянно закричал под музыку: «Аллилуйя!!» Это ударил знаменитый грибоедовский джаз. Покрытые испариной лица как
будто засветились, показалось, что ожили на потолке нарисованные лошади, в лампах как будто прибавилось свету, и
вдруг, как бы сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними
заплясала и веранда.
Заплясал Глухарев с поэтессой Тамарой Полумесяц, заплясал Квант, заплясал Жуколов-романист с какой-то киноактрисой в желтом платье. Плясали: Драгунский, Чердакчи,
маленький Денискин с гигантской Штурман Жоржем, плясала
красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в белых рогожных брюках. Плясали свои и приглашенные гости, московские и приезжие…
Оплывая потом, официанты несли над головами кружки
с пивом, хрипло и с ненавистью кричали: «Виноват, гражданин!» Где-то в рупоре голос командовал: «Карский раз! Зубрик
два! Фляки господарские!!!» Тонкий голос уже не пел, а завывал:
«Аллилуйя!» Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал
грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости
спускали в кухню. Словом, ад».
Эти танцы в сниженном, пародийном виде как бы предвосхищают бал у Сатаны. Они начинаются ровно в полночь
с отчаянного мужского крика «Аллилуйя!», то есть возгласа,
означающего по-еврейски «хвалите Бога» и употребляюще-
343
344
«Видимая тьма»
гося в церковных песнопениях. Здесь этот возглас снижен,
превращен в завывание и, как в черной мессе, перевернут.
Люди же, которые, словно сорвавшись с цепи, самозабвенно
пляшут под звуки джаза, лишены духовного бытия и напоминают кукол, марионеток и потому в чем-то подобны теням,
которые появятся потом на балу у Воланда. По сути дела, такими тенями, фигурками, как бы лишенными третьего измерения, оказываются почти все обитатели булгаковской Москвы. Каждый из них имеет свою, порой яркую сатирическую
индивидуальность, но все вместе они в то же время подобны
марионеткам из карнавального представления. Карнавальное и гротескно-сатирическое нераздельно смешаны в них,
и потому читатель не сочувствует им, а лишь смеется над нелепыми трудностями, в которые они попадают, и даже над их
мнимыми или реальными несчастьями. Так, кстати говоря,
происходит и в смутившей некоторых критиков сцене с профессором Кузьминым, который на первый взгляд всего лишь
честно делает свое дело. Но Кузьмин – врач, который полностью убежден в силах медицины, совершенно не понимая
того, что «перерезать волосок» человеческой жизни может
только Тот, Кто «его подвесил».
Исключением, пожалуй, является лишь одна сцена на балу
у Воланда, когда читатель может содрогнуться вместе с Маргаритой: Мессир увидел лежащую на блюде голову Берлиоза:
«– Михаил Александрович, – негромко обратился Воланд к голове, и тогда веки убитого приподнялись, и на мертвом лице Маргарита, содрогнувшись, увидела живые, полные
мысли и страдания глаза. Все сбылось, не правда ли? – продолжал Воланд, глядя в глаза головы, – голова отрезана женщиной, заседание не состоялось, и живу я в вашей квартире.
Это факт. А факт – самая упрямая в мире вещь. Но теперь нас
«Видимая тьма»
интересует дальнейшее, а не этот уже совершившийся факт.
Вы всегда были горячим проповедником той теории, что по
отрезании головы жизнь в человеке прекращается, он превращается в золу и уходит в небытие. Мне приятно сообщить
вам, в присутствии моих гостей, хотя они и служат доказательством совсем другой теории, о том, что ваша теория и солидна и остроумна. Впрочем, ведь все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой каждому будет
дано по его вере. Да сбудется же это! Вы уходите в небытие, а
мне радостно будет пить из чаши, в которую вы превращаетесь, за бытие».
Ex nihil nihil est. Не верующий ни во что, Берлиоз и превращается в ничто. Впрочем, так ли уж жестоко наказание Воланда? Ведь уйти в небытие, отрешившись от мучительного
круговорота бытия, мечтают многие буддисты. Да и само это
небытие Берлиоза не есть ли низшая форма покоя, к которому
так стремится Мастер?
Попав в сталинскую Москву, свита Воланда – Коровьев–
Фагот, Кот Бегемот, Азазелло и красавица Гелла со шрамом на
шее, – все быстро привыкают к новой обстановке, в которой
они чувствуют себя как дома. Да они и на самом деле дома
и могут развлекаться, как хотят. Именно так в «Потерянном
рае» и поступили адаптировавшиеся в преисподней адские
полки. Каждый падший дух там следовал «куда / Наклонности
влекут»:
Одни
Среди равнин, другие в вышине,
Летают, соревнуясь меж собой,
И в беге спорят, как во времена
Пифийских игр и Олимпийских…
Иные Духи, как Тифон, взъярясь,
345
346
«Видимая тьма»
Раскачивают горы, скалы в прах
Крушат и мчатся, вихри оседлав;
И Аду тяжко дикую гоньбу
Снести…
(Перевод А. А. Штейнберга)
Развлечения воландовской свиты далеки от эпических
забав падших ангелов в «Потерянном рае» и больше соответствуют месту и времени московской части романа. С помощью
разного рода дьявольских фокусов и превращений они издеваются над москвичами, обличая ничтожность их низменных
интересов. Чего стоит хотя бы сеанс черной магии в варьете,
когда веселая компания превращает колоду карт в червонцы,
посылает из-под купола денежный дождь (деньги эти потом
станут бумажками), отрывает и ставит на место голову слишком болтливого конферансье и открывает дамский магазин,
наряды которого после спектакля растворяются в воздухе. Подобных этому озорных выходок на страницах романа много, и по большей части они служат той же цели, что и сеанс
черной магии. Во всех этих эпизодах фантастика прорастает
в московский быт и преображает его, высвечивая его гротескную абсурдность.
Как и у Сатаны в «Потерянном рае», у Воланда тоже есть
волшебный дворец. В поэме Милтона это возникшее, подобно
пару из земли, громадное здание, похожее на храм с дорическими колоннами и золотым архитравом:
Широкие врата,
Две бронзовые створы распахнув,
Открыли взорам внутренний простор.
Созвездья лампионов, гроздья люстр,
«Видимая тьма»
Где горные горят смола и масло,
Посредством чар под куполом парят,
Сияя, как небесные тела.
Дворец Воланда, тоже возникший «посредством чар» в
квартире № 50 в доме на Садовой улице, имеет свои колонны,
залы и люстры, тропический лес с красногрудыми зеленохвостыми попугаями, стены из разноцветных роз и махровых
японских камелий, бассейны и фонтаны. Но убранство этого
дворца, описанное не без влияния новеллы Гофмана «Золотой
горшок»
1
, дальше от античных моделей Милтона и ближе к современности, к месту и времени действия московской части
романа. В самой роскоши бала Воланда есть и что-то слегка
чрезмерное, немного безвкусное, нэпманское и потому иронически сниженное, отрешенное, что было бы невозможно
у Милтона.
И наконец, и у Милтона, и у Булгакова есть торжественное
шествие, своеобразный парад обитателей ада. Только в «Потерянном рае» это падшие ангелы, носящие имена языческих
богов, чей список стилизован в духе эпического перечисления
кораблей в «Илиаде» Гомера:
347
Поведай, Муза, эти имена:
Кто первым, кто последним, пробудясь,
Восстал из топи, на призывный клич?
Как, сообразно рангам, шли к Вождю,
Пока войска держались вдалеке?
Участники шествия на балу у Воланда – люди, или тени,
когда-то бывшие людьми и теперь восставшие из праха на
1
Галинская И.Л. Загадки известных книг. М., 1986. С. 89.
348
«Видимая тьма»
одну ночь веселья в году. То, что у Милтона поражает эпическим размахом, у Булгакова комически снижено, превращено
в «одну громадную лепешку»:
«Ни Гай Кесарь Калигула, ни Мессалина уже не заинтересовали Маргариту, как не заинтересовали ни один из королей, герцогов, кавалеров, самоубийц, отравительниц, висельников и сводников, тюремщиков и шулеров, палачей, доносчиков, изменников, безумцев, сыщиков, растлителей. Все их
имена спутались в голове, лица слепились в одну громадную
лепешку, и только одно мучительно сидело в памяти лицо,
окаймленное действительно огненной бородой, лицо Малюты Скуратова».
Как и жители сталинской Москвы, эти гости Воланда тоже
двумерны и похожи на марионеток. Но они и есть тени в истинном смысле этого слова. Соответственно, границы потустороннего и посюстороннего размыты, и оба плана повествования смешаны, слиты в едином фантастическом измерении. Ад царит и здесь и там.
В этой «видимой тьме» трехмерными, лишенными гротескных черт, «настоящими» людьми являются лишь главные герои, Мастер и Маргарита. Из числа окружающих Мастера выделяет абсолютная цельность натуры и беззаветная
преданность своему делу – творчеству. Свойственные всем
остальным приспособленчество и поглощенность материальными интересами совершенно чужды Мастеру, и потому
он так одинок и беззащитен в булгаковской Москве. Бездуховные завсегдатаи Дома Грибоедова отринули его, насмеявшись над ним. Да и как в разгар «безбожных пятилеток» они
могли принять его роман о Понтии Пилате, где доминируют
духовные проблемы бытия? Заправляющие общественным
мнением критики типа Латунского и Аримана и «литерато-
«Видимая тьма»
ра» Мстислава Лавровича1 разгромили роман в статьях с характерными для того времени названиями «Враг под крылом
редактора» или «Воинствующий старообрядец», предложив
«ударить по пилатчине». Все это имело роковые последствия
для Мастера. Он остался без средств к жизни, поддался страху (за такими статьями в те годы обычно следовал арест), и
у него началась душевная болезнь. Даже любовь не спасла
его в этот момент, и он сжег рукопись романа. А затем, повидимому, действительно последовал арест по доносу польстившегося на подвальчик героя Алоизия Могарыча и помещение в лечебницу для душевнобольных. В живущей сугубо
земными интересами булгаковской Москве Мастеру и в самом деле нет места. (Недаром же в одном из черновых вариантов романа в очистительном огне должны были сгореть не
только квартира на Садовой, подвальчик Мастера, Торгсин и
Грибоедов, но и вся Москва целиком.)
Маргариту же среди окружающих выделяет беззаветная преданность чувству, ставшему единственным смыслом
ее жизни. И.Л. Галинская увидела в героине воплощение вечной женственности, восходящей к Сковороде и В. Соловьеву
Вспомним также, что в «Фаусте» Гёте воплощением вечной
женственности в конце трагедии становится Гретхен, ведущая
Фауста в царство света. Нам, однако, представляется, что бул-
349
2
.
1
Как указали исследователи, прототипами этих персонажей были люди, прорабатывавшие Булгакова в печати двадцатых – тридцатых годов. Латунский – это
якобы одновременно председатель Главреперткома О.С. Литовский и критик
А.Р. Орлинский, а Мстислав Лаврович – драматург Всеволод Вишневский. Кто
помнит сейчас имена Литовского и Орлинского, да и пьесы Вишневского давно уже невозможно ни читать, ни смотреть в театре. Но как второстепенные,
шаржированные персонажи «Мастера и Маргариты» они живут и будут жить.
Ариман же – и вообще зороастрийский злой дух, фигура явно собирательная.
О прототипах этих персонажей см.: Соколов Б. Михаил Булгаков. М., 1991. С. 55.
2
Галинская И.Л. Загадки известных книг. С. 85.
350
«Видимая тьма»
гаковская Маргарита, скорее, воплощает женственность земную, сочетающую в себе чувственность, милосердие и самоотверженную любовь. И в этом смысле она больше напоминает
прародительницу рода человеческого Еву, и в том числе Еву
Милтона. Но еще сильнее дантовскую Франческу, любовь которой сильнее смерти. Но если Франческа и Паоло существуют как одно целое и в аду, где «этих двух… вместе вьет / И так
легко уносит буря», то Мастер и Маргарита разлучены в «видимой тьме» московской жизни. Как и героев Данте, их навсегда
соединит смерть.
Всемогущий в подлунном мире Воланд, который, подобно заправскому сатирику, вскрывает гротескную абсурдность
московского бытия, говорит, что он чужд милосердия (не по
его «ведомству»). Зато он явно наделен эстетическим чутьем
и способен оценить подлинное творчество и подлинную
любовь – черты, далекие от характера Сатаны у Милтона, но
близкие его литературным трансформациям в XIX веке. Потому Воланд широким жестом благодетеля спасает сгоревшую
рукопись Мастера и помогает влюбленным найти друг друга.
Но ведь Маргарита – немного ведьма, да и Мастер в свою очередь не просит помощи у Бога, но лишь жалеет, что не встретился с Сатаной, которого он сразу узнал по рассказу Ивана
Бездомного. Со временем такая встреча состоялась, и награда
из рук Воланда оказалась вполне естественной.
Параллели с Милтоном ощутимы и в так называемой
античной, или древней, а точнее сказать, иудейской, или новозаветной, части романа. Это вполне закономерно, ибо эта
новозаветная часть не является некой вставной новеллой, а
развивает темы, намеченные в московской части. Как справедливо заметила М.О. Чудакова, по мере редактуры «роман Мастера приобрел черты некоего пратекста, изначально суще-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]