Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
Но эти высокие ноты звучали не так долго. Грозные для
маленькой страны события англо-ирландской войны вскоре
заглушили их, изменив суть трагического пафоса. Ужас принял конкретные формы, потеряв красоту, но не утратив мистической составляющей. Война началась 21 января 1919 года и
закончилась перемирием только 11 июля 1921-го. Хотя Йейтс
напряженно следил за событиями в основном из Англии, где
его жена, англичанка, в более спокойной обстановке рожала
и выхаживала их первенца, эти события глубоко взволновали
поэта. Вскоре после их начала он задумал посвятить им стихотворение, но работа шла медленно и трудно, и он закончил
его только летом 1921 года. В результате из-под его пера вышла небольшая поэма, которая состоит из шести отрывков,
подобно музыкальным вариациям развивающих общую тему.
Первоначально поэма называлась «Мысли о современном
состоянии мира». Йейтс напечатал ее в таком виде в журнале «Дайел» (Циферблат) в сентябре 1921 года. Впоследствии,
включив поэму в сборник «Башня» (1928), поэт назвал ее «Тысяча девятьсот девятнадцатый». Однако первое название очень
важно для правильного понимания авторского замысла.
К тому времени философия истории, окончательно сформулированная в «Видении» (1925), уже была хорошо продумана Йейтсом. 9 апреля 1921 года в письме своему близкому другу Оливии Шекспир, с которой он в давние годы познакомился
благодаря занятиям теософией, поэт сказал: «Вещи, о которых
люди, казавшиеся безумными, полуученые и полурапсоды, писали, когда мы были молоды, и которых презирали истинные
ученые, теперь сбываются… Я сейчас читаю множество книг
подобного рода, в поисках знаков движущихся циклов круга
истории, и надеюсь с помощью этих занятий понять, что нам
предстоит.
461
462
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
Я пишу несколько стихотворений («мысли, навеянные
состоянием современно мира», или нечто подобное). Я уже
написал два, и, возможно, будет еще много других. Они не
философские, но простые и страстные, горестная жалоба по
утраченному миру и утраченной надежде. Моя философия не
очень обнадеживает по поводу будущего, в котором нам предстоит жить, хотя она и попирает надежды социалистов, если
это может послужить утешением»
1
.
Иными словами, Йейтс старался вписать трагедию англоирландской войны в контекст своей историософской системы с ее большими кругами сменяющих друг друга цивилизаций. Именно такая смена цивилизаций, сметающая на своем
пути все старое и веками устоявшееся, происходит, как ему
казалось, в данный момент, и война в Ирландии – один из ее
симптомов. Поэт мистифицировал события современности,
придавая им апокалиптический характер. Новая цивилизация рождается, как он полагал, путем вселенской катастрофы,
с помощью насильственной ломки прежней с ее отжившими
ценностями. Она должна стать антитетичной, противоположной старой. Демократию, по мнению поэта, по крайней мере,
поначалу должен силовым образом сменить новый режим с
иной, антидемократической, аристократической, возможно
даже, авторитарной установкой. В другом письме к Оливии
Шекспир, уже в 30-е годы, Йейтс сказал прямо: «История очень
проста – власть многих, затем власть немногих, день и ночь,
ночь и день всегда…»
2
Отойдя ненадолго в сторону, заметим, что такие взгляды
впоследствии во многом объясняли интерес Йейтса к Муссолини, правда, до возникновения Третьего рейха и союза
1
Цит по: Fuller R. W.B. Yeats: A Life II: The Arch-Poet. Oxford, 2003. P. 103.
2
Ibid. P. 472.
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
Италии с Гитлером, а также его недолгие и быстро закончившиеся отношения с ирландскими синерубашечниками, симпатизировавшими фашизму в начале 30-х годов. Довольно
быстро разочаровавшись в них, поэт назвал их клоунами.
В своих дневниках тех лет Йейтс нарисовал так называемое
«генеалогическое древо революции». Одна его левая ветвь шла
от Николая Кузанского к Марксу и диалектическому материализму, «руша прошлое, оправдывая ненависть», ставя партию
над государством и «оправдывая пролетариат, потому что ему
нечего отвергнуть». Другая, правая, шла, как он предполагал,
от неоплатонизма к итальянской философии Вико и Кроче и
вела к политической системе, где прошлое якобы почиталось,
ненависть осуждалась и государство стояло выше партии
1
. Раз-
умеется, вторая ветвь казалась ближе поэту.
Однако Йейтса все же никак нельзя назвать фашистом. В
отличие от некоторых своих друзей, типа поэта Оливера Гогарти или Мод Гонн, ему был совершенно несвойствен антисемитизм. Он сразу же отверг Гитлера и немецких фашистов,
сочтя их явлением, аналогичным русским коммунистам, которых он не принял с самого начала, еще с 1917 года. Побеседовав с драматургом Шоном О’Кейси о смысле коммунистической идеологии в 1934 году, Йейтс в очередной раз остался разочарованным, поскольку тот не знал ответа на главные
для поэта-визионера вопросы. «Что такое жизнь? Что такое
человек? Что такое реальность? Она (идеология коммунистов. – А.Г.) не говорит нам ничего о вещах невидимых, о видении, о духовной субстанции, о сверхъестественной деятельности и энергиях, поднимающихся над и превосходящих
обычные человеческие познания и созерцание», – сетовал
463
1
Ibid. P. 474–475.
464
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
поэт1. А в другом месте он заметил: «Коммунизм и фашизм несостоятельны, поскольку общество являет собой борьбу двух
сил, не поддающихся власти разума, семьи и индивидуума»
И коммунизм, и немецкий фашизм воплощали для поэта некое
безликое стадо, бездуховную агрессивную массу торжествующего мещанства нового времени, или, выражаясь словами
Д.С. Мережковского, «грядущего на царство Хама», апокалиптического зверя, пришедшего полонить мир, уничтожив в нем
веками творимую красоту и порядок.
«Тысяча девятьсот девятнадцатый» – поэма очень сложная, даже немного темная в духе позднего Йейтса. Она начинается элегическим обращением к прошлому. Поэта волнует диалектика вечного и преходящего. Все в нашем мире недолговечно, и всесильное время может уничтожить самые великие
рассчитанные на столетия творения человека. Знаменитые
скульптуры Фидия, созданные в век Перикла, период высшего
расцвета греческой цивилизации, известны нам сейчас лишь
по рассказам древних или по несовершенным копиям. Поэту
представляется, что и XIX век с его верой в силу закона и общественного мнения тоже навсегда отошел в прошлое.
2
.
1
Ibid. P. 518.
2
Ibid. P. 613.
Погибло много в сфере лунных фаз
Прекрасных и возвышенных творений –
Не тех банальностей, что всякий час
Плодятся в этом мире повторений;
Где эллин жмурил восхищенный глаз,
Лишь крошкой мраморной скрипят ступени;
Сад ионических колонн отцвел,
И хор умолк златых цикад и пчел.
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
Игрушек много было и у нас
В дни нашей молодости: неподкупный
Закон, общественного мненья глас
И идеал святой и целокупный;
Пред ним любой мятеж, что искра, гас
И таял всякий умысел преступный.
Мы верили так чисто и светло,
Что на земле издохло зло.
(Перевод Г. Кружкова)
И сам Йейтс тоже грешил такой наивной верой. По воспоминаниям поэта, все его поколение в период юности было
твердо убеждено, что мир становится все лучше и лучше и что
иначе и быть не может благодаря развитию науки и торжеству демократии. Но жизнь внезапно и жестко разбила все эти
представления.
И вдруг драконы снов средь бела дня
Воскресли; бред Содома и Гоморры
Вернулся. Может спьяну солдатня
Убить чужую мать у двери дома
И запросто уйти, оцепеня
Округу ужасом. Вот до чего мы
Дофилософствовались, вот каков
Наш мир – клубок дерущихся хорьков.
465
Лишь немногие избранные могут подняться мыслью над
этим хаосом. Но принесет ли это утешение? Ведь человек
устроен так, что может любить только преходящее и эфемерное, и с этим ничего нельзя сделать. Но он сам же и уничтожа-
466
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
ет все, что достойно любви. В этом, казалось бы, и есть неразрешимый парадокс человеческого бытия.
Во второй части поэмы «драконы, воскресшие средь
бела дня» и вернувшиеся в охваченную войной Ирландию,
превратились благодаря ассоциации с танцем, увиденным
поэтом некогда в Париже, в воздушного дракона с мощными крыльями. Он вовлекает всех в круговой пляс, напоминая
о Великом Платоновом Годе, раз в 26 000 лет обновляющем
цивилизации.
В третьей части автор размышляет о том, что порой одинокий поэт-лирик (возможно, Шелли) благодаря творчеству
может познать безрадостное утешение, прежде чем он канет
в ночной мрак небытия. Некий мыслитель-платоник (возможно, Блейк) учит, что душа человека, который бредет по извилистому лабиринту политики или искусства, в смерти, взлетая
ввысь, обретает себя и отрешается от скорбей. Взмыть вверх,
как лебедь, – очень искусительный для художника соблазн, но
лирический герой побеждает его, возвращаясь к своему труду,
к недописанным строкам, от которых не может отрешиться –
намек на то, что вдохновение способно победить даже ветер
истории, а затем герой снова вспоминает былые иллюзии, кажущиеся теперь безумным бредом.
В краткой четвертой части трагедия современная Ирландия во всей ее неприглядности вновь вторгается в текст. Контраст с довоенным временем (в подлиннике – «всего семь лет
назад») разителен.
Мы, чуравшиеся лжи,
Мы, болтавшие о чести,
Как хорьки, теперь визжим,
Зубы скалим хуже бестий.
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
В пятой части Йейтс предлагает посмеяться над всеми, кто
создавал великое, мудрое и доброе, но не выдержавшее испытания временем и унесенное ветром истории, но и высмеять
самих насмешников, которые не сделали ничего, чтобы помочь великому, мудрому и доброму и остановить ветер перемен. Сама эта насмешка – воплощение такого ветра.
В заключительном размышлении насилие на дорогах охваченной войной Ирландии отсылает читателя к апокалиптическим образам крушения мира. Это мчащиеся вскачь кони,
которые исчезают, уступая место сгущающемуся злу. Дочери
библейской Иродиады возвращаются снова, взбесившиеся и
ослепленные, возвещая повторяющуюся смену цивилизаций.
Они несутся в порывах ветра, но ветер стихает. И тогда во временном затишье, знаменующем конец цивилизации, появляется известный по средневековым ирландским легендам «Роберт Артисон, прельстивый и наглый демон, кому влюбленная
леди носила павлиньи перья», чтобы возвестить начало новой
эры. Зверь из бездны вырвался на свободу.
Так местная трагедия маленькой страны обретает вселенский масштаб – погрязшая в смуте Ирландия становится
прообразом грядущего хаоса всего мира. Сменяющие друг
друга цивилизации кружатся в причудливом хороводе танца,
но при этом и люди тоже движутся под звуки апокалиптического гонга. Выражаясь словами Б. Раджана, «хотя люди вовлечены в танец истории, они движутся в нем как танцовщики. Создавая дракона, они тем самым подчиняют его себе»
Таким образом, Йейтс все же отказывается видеть в человеке
лишь безвольную игрушку в руках судьбы, оловянного солдатика, в ужасе безропотно марширующего по кругам «систе-
467
1
.
1
Rajan B. W.B. Yeats, A Critical Introduction. L., 1965. P. 131.
468
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
мы». И хотя тема разгула варварства и гибели прекрасного –
главная в поэме, а мотив героического протеста звучит здесь
как бы подспудно, он очень важен для верного понимания
замысла Йейтса.
На события вскоре разыгравшейся гражданской войны в
Ирландии Йейтс откликнулся небольшим циклом стихотворений, названным «Размышления во время гражданской войны». В отличие от англо-ирландской войны, за которой Йейтс
следил из Англии, теперь он стал непосредственным свидетелем трагедии своего народа. Поэт все это время провел в своем доме, специально отремонтированной им средневековой
башне Тор Балили, куда он в 1922 году переселился вместе
со своей семьей. И хотя цикл помечен 1923 годом, Йейтс писал вошедшие в него стихи летом 1922 года, в самый разгар
военных действий. В одном из писем поэт так выразил свои
чувства по поводу происходящего: «Вид, открывающийся нам
из окон башни, прекрасен и полон спокойствия, и таким он и
был в последнее время. Но в двух милях отсюда, рядом с Кулем
(поместьем леди Грегори. – А.Г.), который расположен вблизи
автострады, черно-пегие
1
выпороли каких-то юношей, а затем
привязали их за ноги к грузовикам и волокли по дороге, пока
их тела не разорвало в клочья. Хотелось бы знать, сильно ли
повлияет на литературу эта страшнейшая катастрофа, возвращение зла»
2
.
На фоне этой «страшнейшей катастрофы» и разворачиваются «размышления» поэта. Они во многом связаны с
«Тысяча девятьсот девятнадцатым», продолжая и развивая
1
Черно-пегие – карательные войска английской королевской полиции, присланные для усмирения восставших. Черно-пегих вербовали специально, часто
из среды уголовников, не гнушавшихся никакими зверствами.
2
Rajan B. Op. сit. P. 128.
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
мысли этой поэмы. Однако теперь отношение Йейтса к происходящему носит гораздо более личный характер – он сам
главное действующее лицо всего цикла, темой которого попрежнему служит контраст вечного и преходящего, действия
и созерцания, порядка и хаоса. На фоне «страшнейшей катастрофы, возвращения зла» поэт размышляет о своем доме,
своих детях и о своем творчестве. Как жить в мире, затопленном потоками зла?
В последней строфе последнего стихотворения цикла
Йейтс пытается в образной форме ответить на этот вопрос.
Поэт спускается с крыши своего дома-крепости, где он размышлял обо всем этом и где его посетили видения, вниз к себе
в кабинет, к ночнику, перу и бумаге. Только с помощью вдохновения, творчества, которое было и остается его истинным
ответом в течение всей жизни, он, подобно одержимому мистическим священным безумием поэту-магу из «Кубла Хана»
Колриджа, может совместить действие и созерцание и подняться над хаосом, затопившим современный мир и дорогую
его сердцу Ирландию. Это единственный способ сразиться с
грядущим на царство зверем из преисподней и попробовать
победить его.
469
Я поворачиваюсь и схожу по лестнице вниз,
Размышляя, что мог бы, наверное, преуспеть
В чем-то больше похожем на правду, а не на каприз.
О честолюбивое сердце мое, ответь,
Разве я не обрел бы соратников, учеников
И душевный покой? Но тайная кабала,
Полупонятная мудрость демонских снов
Влечет и под старость, как в молодости влекла.
(Перевод Г. Кружкова)
470
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
Мистиком в своем восприятии жизни и окружающего
мира всегда был и Блок. Еще в юности он написал Л.Д. Менделеевой, впоследствии ставшей его женой, так: «Самый этот
“мистицизм”… есть самое лучшее, что во мне когда-нибудь
было; он дал мне пережить и перечувствовать (не передумать, а перечувствовать) все события, какие были в жизни,
особенно 1) ярко, 2) красиво, 3) глубоко, 4) таинственно,
5) религиозно… “Мистицизм” дал мне всю силу к жизни, какая
есть… Мистицизм не есть “теория”; этот – непрестанное ощущение и констатирование в самом себе и во всем окружающем таинственных, живых, нерушимых связей друг с другом
и через это – с Неведомым. Это – религиозное сознание, а
не бессознательное затуманивание головы <…>. Мистики совсем не юродивые. Не “олухи Царя Небесного”, а только разряд людей особенно ярко и непрерывно чувствующих связи
с “Иным” <…>. Вот что такое “мистицизм”. Он проникает меня
всего, я в нем. И он во мне. Это – моя природа. От него я пишу
стихи»
1
. Ощущение таинственных, живых, нерушимых связей
друг с другом и через это с Неведомым осталось с поэтом на
всю жизнь, временами ослабевая и временами достигая пронзительной силы. Опираясь на это ощущение, Блок и судил
историю.
Блок-мистик был достаточно далек от православной
Церкви своего времени, как правило не принимая и не понимая ее учение и ее трагедию после Октября. На формирование мистических взглядов поэта, как хорошо известно, оказал огромное влияние крупнейший русский философ и поэт
Владимир Соловьев (1853–1900). Начавшись еще в юности
и найдя выражение в цикле «Стихи о Прекрасной Даме», это
1
«Литературное наследство». М., 1987. Т. 89. «Александр Блок. Письма к жене».
С. 107–108.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]