Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
влияние сказалось и позже, прежде всего в неослабевающем
интересе Блока к эсхатологическим прозрениям и откровениям. Но в жизни поэта, помимо Соловьева, были и другие люди,
поддерживавшие его мистические настроения и отчасти влиявшие на него. Это его близкие знакомые А. Белый и Д. Мережковский и в некоторой мере Вячеслав Иванов. Свою роль здесь
сыграло чтение Гёте и Ницше и любовь к Вагнеру, а также интерес к гностицизму и русскому расколу и некоторые другие
знакомства и интересы. Мистические настроения, разумеется,
сказались и в дореволюционных стихах поэта о России.
В отечественном литературоведении эти стихи очень хорошо изучены, и поэтому нам остается лишь более или менее
кратко коснуться их. Пожалуй, наиболее показателен здесь
относительно поздний, вошедший в третий том лирики цикл
«Родина» (1907–1916). «Все видимое простым глазом – не есть
Россия», – сказал поэт в письме к матери 7 мая 1909 года. А несколько раньше в стихотворении, которое так и называется
«Россия», Блок писал:
Опять, как в годы золотые,
Три стертых треплются шлеи,
И вязнут спицы расписные
В расхлебанные колеи…
471
Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые –
Как слезы первыя любви!
Тебя жалеть я не умею,
И крест свой бережно несу…
472
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!
Пускай заманит и обманет, –
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты…
Ну, что ж? Одной заботой боле –
Одной слезой река шумней,
И ты все та же – лес, да поле,
Да плат узорный до бровей…
И невозможное возможно,
Дорога долгая легка,
Когда блеснет в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка,
Когда звенит тоской острожной
Глухая песня ямщика!..
За нищетой, за грустным пейзажем и звенящей тоской песен ямщика, за «разбойной красой» Блок видит Россию, которая
не пропадет и не сгинет, но сделает все «невозможное возможным». И, оставшись верным заветам Владимира Соловьева, он
втайне надеется, что эти времена наступят и, может быть, скоро.
Поэт беззаветно любит и кабацкую Россию с ее хмельным
весельем, говоря
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне.
(«Грешить бесстыдно, непробудно…»)
Но вместе с тем Россия для поэта открывается и в ее древнем, былинном величии и силе. В то же время она еще и но-
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
вая ипостась Прекрасной Дамы его ранних стихов, которой
он по-прежнему служит рыцарственно и беззаветно – «О Русь
моя, Жена моя!». Такую Русь – снова и снова повторяет Блок –
ждут великие свершения и великое будущее. Последнее стихотворение в мини-цикле «На поле Куликовом» звучит откровенно пророчески:
Опять над полем Куликовым
Взошла и расточилась мгла,
И, словно облаком суровым,
Грядущий день заволокла.
За тишиною непробудной,
За разливающейся мглой
Не слышно грома битвы чудной,
Не видно молньи боевой.
Но узнаю тебя, начало
Высоких и мятежных дней!
Над вражьим станом, как бывало,
И плеск, и трубы лебедей.
473
Не может сердце жить покоем,
Недаром тучи собрались.
Доспех тяжел, как перед боем.
Теперь твой час настал. – Молись!
Вместе с тем, Блок убежден, что Россия должна идти не
общеевропейским, но собственным особым мистическим
путем, и тут он близок Тютчеву и славянофилам. В 1909 году
поэт внес такую запись в свои Записные книжки: «Я (мы) не
474
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
с теми, кто за старую Россию (Союз русского народа, сюда и
Розанов!), не с теми, кто за европеизм (социалисты, к.-д., Венгеров, например), но – за новую Россию, какую-то, или за “никакую”. Или ее не будет, или она пойдет совершенно другим
1
путем, чем Европа»
.
Так через несколько лет и случилось. В октябре 1917 года
Россия пошла своим особым путем. Блок откликнулся на события революции и связанные с ней кровь, голод и разруху в
январе 1918 года, после того как большевики разогнали демократически выбранное и противостоящее им Учредительное
собрание, Статья Блока «Интеллигенция и революция», напечатанная вскоре в январе 1918 года и содержащая отклик на
разгон Учредительного собрания, поразила многих его старых друзей и знакомых – некоторые из них навсегда отвернулись от него. Совершенно неожиданным для большинства
из них образом поэт поддержал разгром «учредилки» – так
он называл Учредительное собрание. Возможно, здесь сказалось влияние взглядов левых эсеров, и прежде всего Р.В. Иванова-Разумника, с которым Блок был близок в тот момент
Но главное все же было в другом. Визионер Блок услышал,
выражаясь его словами, «шум истории», ломавший старый
мир и возвещавший рождение нового, и захотел рассказать
об этом, приобщить людей к открывшимся ему видениям, в
свете которых все их реальные беды казались ему тогда мелкими и преходящими. Поэт писал:
«Мы, русские, переживаем эпоху, имеющую немного равных себе по величию. Вспоминаются слова Тютчева:
2
.
1
Цит. по: Блок А.А. Полное собр. соч. и писем: В 20 т. М.: 1997. Т. 3. С. 901.
2
См. об этом подробно: Иванова Е.В. Александр Блок: Последние годы жизни.
СПб.; М., 2012. С. 91–107.
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые,
Его избрали всеблагие,
Как собеседника на пир,
Он их высоких зрелищ зритель…
Не дело художника – смотреть, как исполняется задуманное, печься о том, исполнится оно или нет. У художника – все
бытовое, житейское, быстро сменяющееся – найдет свое выражение потом, когда перегорит в жизни. Те из нас, кто уцелеет, кого не “изомнет с налету вихорь шумный”, окажутся властителями неисчислимых духовных сокровищ. Овладеть ими,
вероятно, сможет только новый гений, пушкинский Арион; он,
“выброшенный волною на берег”, будет петь “прежние гимны”
и “ризу влажную свою” сушить “на солнце, под скалою”.
Дело художника, обязанность художника – видеть то, что
задумано, слушать ту музыку, которой гремит “разорванный
ветром воздух”.
Что же задумано?
Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала
справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью.
Когда такие замыслы, искони таящиеся в человеческой
душе, в душе народной, разрывают сковывающие их путы и
бросаются бурным потоком, доламывая плотины, обсыпая
лишние куски берегов, это называется революцией».
Блок закончил статью следующими словами:
«Надменное политиканство – великий грех. Чем дольше
будет гордиться и ехидствовать интеллигенция, тем страшнее и кровавее может стать кругом. Ужасна и опасна эта
эластичная, сухая, невкусная “адогматическая догматика”,
475
476
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
приправленная снисходительной душевностью. За душевностью – кровь. Душа кровь притягивает. Бороться с ужасами может лишь дух. К чему загораживать душевностью путь
к духовности? Прекрасное и без того трудно.
А дух есть музыка. Демон некогда повелел Сократу слу-
шаться духа музыки.
Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте Ре-
волюцию».
Нам сейчас, по прошествии стольких лет, позиция Блока, высказанная в статье, кажется как минимум близорукой
и тенденциозной. Старый мир в тот момент действительно
с шумом и кровью ломался, навсегда уходя в прошлое. И тут
интуиция Блока не подвела его – он и вправду услышал музыку истории. Но контуры нового мира, открывавшиеся взору в
тот момент и уже видные многим его современникам, были
совсем не такими, как грезилось поэту. Революция уже успела
обнажить свой звериный оскал, и впереди Россию ждала не
«справедливая, чистая, веселая и прекрасная жизнь», но разруха, голод и кровь Гражданской войны, а затем и мрачное
царство ГУЛАГа. Блок вскоре и сам понял свою ошибку, но не
стал отказываться от своих слов. Ведь, произнося их, он говорил от чистого сердца, и будущее виделось ему не в свете
большевистских лозунгов или даже выкладок левых эсеров,
которых вскоре уничтожили большевики, но в русле его давних надежд и чаяний, навеянных эсхатологией Владимира
Соловьева. Прозрение Блока, – может быть, наивно и ошибочно, но оно абсолютно искренне.
Подобные настроения, но уже в образной форме сказались и в знаменитой поэме Блока «Двенадцать» (1918), которую Блок написал примерно в те же дни. Вот что он сам говорил по этому поводу:
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
«В январе 1918 года я последний раз отдался стихии не
менее слепо, чем в январе 1907 или марте 1914. Оттого я и
не отрекаюсь от написанного тогда, что оно написано в согласии со стихией: например, во время и после окончания
“Двенадцати” я несколько дней ощущал физически, слухом,
большой шум вокруг – шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира). Поэтому те, кто видят в “Двенадцати”
политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят
по уши в политической грязи, или одержимы большой злобой, будь они враги или друзья моей поэмы. Было бы неправдой, вместе с тем, отрицать всякое отношение “Двенадцати”
к политике. Правда заключается в том, что поэма написана в
ту исключительную и всегда короткую пору, когда проносящийся революционный циклон производит бурю во всех морях – природы, жизни и искусства… оттого в поэме осталась
капля политики»
1
.
Поэма начинается строками, где сразу же слышна музыка,
которой гремит «разорванный ветром воздух».
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер –
На всем Божьем свете!
477
Хорошо известно, что к образам ветра и снежной вьюги Блок уже обращался в лирическом цикле «Снежная маска»
(1907), посвященном Н.Н. Волоховой. Большинство иссле-
1
Блок А.А. Двенадцать. Скифы. СПб., 1918. С. III–IV.
478
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
дователей совершенно справедливо подметили, что героиня
этого цикла является своеобразным антиподом Прекрасной
Дамы, а может быть, даже и ее демоническим двойником. Так,
З.Г. Минц писала: «”Снежная маска” – произведение, полностью находящееся в мире “дионисийских” образов (в их трактовке Вяч. Ивановым) <…>. В мире “снегов” вечны лишь перемены, “круженье”. Мир этот – исступленно “дионисийский”,
страстный, противоречивый, губительный. Его воплощение
(по-прежнему женственное) – не небесный, а “дионисийский”, демонический образ»
1
.
Но если в «Снежной маске» тема демонического двойника, своеобразной пародии на Прекрасную Даму касалась
все-таки в основном личного и индивидуального в жизни лирического героя, то в «Двенадцати» эта демоническая стихия
затрагивает весь окружающий мир. Россия, возникающая в
поэме, как бы служит демоническим двойником той России,
которую Блок воспел в цикле «Родина», в известной мере ее
пародией. Той старой России с ее грустными пейзажами и
звенящей песней ямщика, с ее былинным величием и обликом Прекрасной Дамы, которой рыцарственно служит поэт,
больше нет. «Шум» времени, его грозная музыка, которую
слышит Блок, обернувшись стихией великого разрушения,
кажется, уничтожили ее. Старый мир предстает теперь в жалком образе паршивого безродного пса с поджатым хвостом.
Карикатурно-пародийны и обитатели этого как будто бы летящего в бездну мира. Плачущая старушка, которая жалуется:
«Ох, Матушка-Заступница! Ох, большевики загонят в гроб!»
Длинноволосый писатель-вития, в полголоса шепчущий: «Погибла Россия!» Невеселый товарищ-поп и барыня в каракуле,
которая, поскользнувшись, шлепается на льду. «Черная злоба»,
1
Минц З.Г. Александр Блок и русские писатели. СПб., 2000. С. 627–628.
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
кипящая в груди, которую поэт, одержимый мистическим откровением «прекрасного нового мира», рождающегося на обломках старого, называет «святой»:
Черное, черное небо.
Злоба, грустная злоба
Кипит в груди…
Черная злоба, святая злоба…
Так мистика откровения тесно сплетается в поэме с демонической стихией разрушения и с то скрытой, то явной пародией, в том числе и автопародией.
В самом деле Россия, увиденная сквозь «шум от крушения
старого мира», пародийна по отношению к дореволюционной России лирики Блока, хотя и как будто бы неожиданным
образом воплощает мечту поэта сделать все «невозможное
возможным». Но красноармейцы при этом все же кричат:
Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнем-ка пулей в Святую Русь –
В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!
479
Главный сюжет поэмы – история Катьки, Ваньки и Петрухи – также пародиен по отношению к раннему творчеству
Блока. Уже в пьесе «Балаганчик» (1906) поэт легко и изящно
обыграл мотивы лирики стихов о Прекрасной Даме и свои
сложные отношения с Л.Д. Блок и А. Белым, спроецировав их
на конфликт Пьеро, Коломбины и Арлекина. И хотя конфликт
этот в пьесе был явно шуточным, А. Белый всерьез и глубоко
480
«Шум истории»: ЙеЙтс и Блок
обиделся на Блока. Но в «Балаганчике» паяц все-таки истекал
клюквенным соком. В «Двенадцати» льется настоящая кровь.
Героиня поэмы Катька теперь уже даже не Коломбина, которая
изменяет Пьеро с Арлекином. Она «толстоморденькая» проститутка, которая крутит любовь с солдатом Ванькой, позабыв
о любви красноармейца Петра.
В кружевном белье ходила –
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила –
Поблуди-ка, поблуди!..
Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила –
С солдатьем теперь пошла?
И Петька убивает Катьку за измену по-настоящему:
А Катька где? – Мертва, мертва!
Простреленная голова!
Что, Катька, рада? – Ни гу-гу…
Лежи ты, падаль, на снегу!..
Смерть героини вполне реальна и по-своему страшна
даже на фоне шума смены эпох истории. Она как бы символ
конца старого мира.
Наконец, по отношению к Евангелиям явно пародиен и
отряд из двенадцати красногвардейцев, марширующих революционным шагом:
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]