Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
146-й сонет Шекспира и его место в цикле
но и оказывается полностью побежденным христианским
взглядом на мир.
Возможно, именно это заключительное двустишие Шекспира вдохновило Джона Донна на создание одного из «Священных сонетов», написанного, по всей видимости, вскоре
после 146-го сонета, но целиком с ортодоксально-христианских позиций:
Смерть, не тщеславься: се людская ложь,
Что, мол, твоя неодолима сила…
Ты не убила тех, кого убила,
Да и меня, бедняжка, не убьешь.
Как сон ночной – а он твой образ все ж –
Нам радости приносит в изобилье,
Так лучшие из живших рады были,
Что ты успокоенье им несешь…
О ты – рабыня рока и разбоя –
В твоих руках – война, недуг и яд.
Но и от чар и мака крепко спят:
Так отчего ж ты так горда собою?..
Всех нас от сна пробудят навсегда,
И ты, о смерть, сама умрешь тогда!
(Перевод Д. Щедровицкого)
291
Перекличка с сонетом Шекспира здесь просто бросается
в глаза.
И наконец, последняя трудность, связанная с местом
146-го сонета в цикле. В большинстве изданий, начиная с самого первого, этот сонет вклинился между двумя другими,
посвященными «смуглой леди», где любовь к героине тракту-
292
146-й сонет Шекспира и его место в цикле
ется как мучительно неодолимая болезнь, сродни изнуряющей лихорадке, с которой разум не в силах справиться:
Моя любовь, как лихорадка злая,
Влечет к тому, что естеству претит, –
Недуг питает, вновь и вновь желая
Свой нездоровый тешить аппетит.
Рассудок – лекарь мой в любовной хвори –
В досаде, что рецептам я не внял,
Меня покинул, и теперь я в горе,
Познал, что страсти гибелен финал.
(Перевод А. Шаракшанэ)
Что делает тут 146-й сонет с его религиозными размышлениями? В стихах, посвященных «смуглой леди», он выглядит
совершенно неуместным.
Разрешить эту загадку нам могут помочь два обстоятельства. Первое связано с историей публикации шекспировских
сонетов. Большинство исследователей считают, первое издание цикла было пиратским, появившимся в свет без ведома и
воли автора. Согласно этой гипотезе, Томас Торп использовал
бракованный экземпляр рукописи, где порядок сонетов был
перепутан. Есть, однако, и другая гипотеза, которая состоит в
том, что сам Шекспир нарочно изменил этот порядок, чтобы
лучше скрыть от читателей имена прототипов знатного юного друга и «смуглой леди».
В любом случае 146-й сонет должен был бы находиться
на совсем другом месте в цикле. Попытаться найти это место
можно с помощью обращения к средневековым поэтикам, во
многом сохранившим свою актуальность и в эпоху Ренессанса.
146-й сонет Шекспира и его место в цикле
Такие поэтики установили строгие каноны прологов и
эпилогов, которым обычно на практике и следовали большинство средневековых авторов. (Вспомним, например, финальное «Отречение» Чосера в «Кентерберийских рассказах».)
В соответствии с подобными правилами для средневековых
эпилогов были среди прочих характерны следующие черты: подчеркивание нравственной доминанты произведения;
предупреждение грешникам, чтобы они не теряли бдительности; религиозные мотивы, которые могли отсутствовать в прологах, должны были обязательно содержаться в эпилогах даже
самых чисто светских произведений
1
.
Как видим, 146-й сонет Шекспира полностью отвечает
этим требованиям, и скорее всего, и был написан как эпилог
ко всему циклу. Единственное религиозное стихотворение
среди остальных чисто светских, оно, очевидно, и должно
было стать последним. Строки Шекспира, как и вышеприведенные строки Пастернака, не требуют продолжения. То, что
сонет оказался совсем в другом месте, – одна из загадок этого,
быть может, самого запутанного и таинственного произведения Шекспира.
293
1
Sayce O. Chaucer’s “Retractions”: The Conclusion of The Canterbury Tales and its
Place in Literary Tradition // Medium Aevum 20 (1971). P. 233. На эту работу мы уже
ссылались в статье о Гоголе и Чосере. Нам представляется вполне уместным снова обратиться к ней и здесь, в связи с 146-м сонетом Шекспира.
ЕЩЕ РАЗ О БУНТЕ
«БЕССМЫСЛЕННОМ И БЕСПОЩАДНОМ»
« к а П и Т а Н с к а я д о ч к а »
(
и « П о Т е р я Н Н ы й р а й » )
Хорошо известно, как высоко Пушкин ценил Милтона.
В статье «О Милтоне и Шатобриановом переводе “Потерянного рая” (1836) Пушкин назвал Милтона «великой тенью»,
поэтом одновременно «изысканным и простодушным, темным, запутанным, выразительным, своенравным и смелым
даже до бессмыслия»
русского поэта к автору «Потерянного рая»
1
. Наши ученые не раз отмечали интерес
2
. Но как поэзия
Милтона повлияла на Пушкина и есть ли вообще какая-либо творческая связь между ними? Об этом в критике сказано
весьма мало. Канадский исследователь Валентин Босс, автор
одной из немногих работ о связи Милтона с русской литературой, считает, что Пушкину все же был ближе «Фауст» Гёте,
1
Пушкин А.С. Сочинения. М., 1949. С. 817. Не совсем ясно, что Пушкин имел в
виду, говоря о «своенравии и смелости до бессмыслия» – дерзость эксперимента
Милтона или трудность его стиля, а может быть, и то и другое вместе.
2
См., например, книгу: Алексеев М.П. Пушкин. Сравнительно-исторические исследования. Л., 1984.
ЕщЕ раз о бунтЕ «бЕссмыслЕнном и бЕспощадном»
чем «Потерянный рай»1. С этим трудно согласиться. Действительно, Мефистофель, появляющийся в «Сцене из “Фауста”»,
мало похож на Сатану из «Потерянного рая» и внешне напоминает Мефистофеля Гете, хотя этот отрывок не является ни
переводом, ни подражанием трагедии Гете. Как утверждают
исследователи, Пушкин здесь совершенно самостоятельно
толкует образы Фауста и Мефистофеля
2
. Но «Сцена из «Фауста» – это предмет отдельного разговора. Как нам представляется, в других произведениях Пушкина дело обстоит иначе, и там можно довольно ясно рассмотреть «великую тень»
Милтона.
Уже в относительно раннем стихотворении Пушкина «Де-
мон» (1823) появляется некий злобный гений:
Неистощимой клеветою
Он Провиденье искушал,
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе,
На жизнь насмешливо глядел –
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.
295
Этот злобный гений, одержимый разъедающим духом
скепсиса, на наш взгляд, связан не только с байроновским
Чайльд Гарольдом, но и с романтическим пониманием милтоновского Сатаны, в котором романтики, вопреки авторскому
замыслу, видели несправедливо пострадавшего бунтаря против деспотии небес, а по аналогии и бунтаря против социаль-
1
Boss V. Milton and the Rise of Russian Satanism, Toronto, 1991. Р. 96.
2
Пушкин А.С. Сочинения. С. 869.
296
ЕщЕ раз о бунтЕ «бЕссмыслЕнном и бЕспощадном»
ной несправедливости на земле, «тиранов мира» сего. Заметим, однако, что Сатана в «Потерянном рае» тоже клевещет на
Бога (иначе и быть не может, ведь дьявол по-гречески значит
клеветник) и не верит любви и свободе, исповедуя фатализм
и целиком полагаясь на «веление судьбы». Бунт Сатаны у Милтона – это основанный на уязвленной гордыне мятеж с целью
захвата власти, и, несмотря на всю свою свободолюбивую риторику, об истинной внутренней свободе, знакомой Мессии и
обретенной Адамом в конце эпопеи, Враг не имеет ни малейшего представления.
В другом более позднем стихотворении «Ангел» (1827), по
сути дела, тот же самый «дух отрицанья, дух сомненья» с умилением глядит на ангела в дверях Эдема, сияющего «главой поникшей»:
Дух отрицанья, дух сомненья
На духа чистого взирал
И жар невольный умиленья
Впервые смутно познавал.
«Прости, – он рек, – тебя я видел,
И ты недаром мне сиял:
Не все я в небе ненавидел,
Не все я в мире презирал».
Сама эта ситуация отсылает читателей непосредственно
к четвертой книге «Потерянного рая», где Сатана впервые видит «пленительный Эдем» и его одолевают сомнения, волнуют
страсти. А затем, снова проникнув в Эдем в девятой книге, он
обращает восхищенный взгляд на жительницу Рая Еву:
ЕщЕ раз о бунтЕ «бЕссмыслЕнном и бЕспощадном»
Зло на мгновенье словно отреклось
От собственного зла, и Сатана,
Ошеломленный, стал на время добр,
Забыв лукавство, зависть, месть, вражду
И ненависть.
(Перевод А.А. Штейнберга)
«Дух отрицанья» в стихотворении Пушкина – несомненный, хотя и дальний родственник милтоновского Архиврага.
(и близкий родственник Демона Лермонтова).
Милтоновские мотивы, сложным образом трансформируясь, звучат не только в лирике, но и в крупных произведениях Пушкина. Сошлемся хотя бы на «Моцарта и Сальери», где
одержимый сатанинской гордыней Сальери, горя неодолимой завистью трудолюбивого и искусного в своем деле ремесленника к наделенному Божьим даром гению, бросает вызов
небу на манер милтоновского падшего ангела:
Нет правды на земле.
Но правды нет и выше.
297
При этом несколькими строками ниже сам Сальери, используя библейскую лексику, называет завистника «змеей,
людьми растоптанною, вживе / Песок и пыль, грызущую бессильно» (ассоциации с Сатаной здесь неизбежны
1
), а Моцарта – «херувимом», занесшим на землю «несколько… песен райских». Несовместимое с гением злодейство Сальери тем более
1
В Библии написано: «И сказал господь Бог змею: за то, что ты сделал это, про-
клят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить
на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей. И вражду положу
между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно
будет поражать тебя в голову, ты будешь жалить его в пяту» (Быт. I3: 14–15).
298
ЕщЕ раз о бунтЕ «бЕссмыслЕнном и бЕспощадном»
низко, что простодушный Моцарт – его ближайший друг – и
не подозревает о грозящей ему опасности. Но коварство завистливого Сальери, влившего яд в «чашу дружбы», вполне
сродни коварству милтоновского Сатаны, соблазнившего
первых людей. Оба они – и Сальери, и Сатана – так выражают
свой протест против кажущейся им несправедливости вселенского миропорядка, где «нет правды».
Можно сослаться и на «Медного всадника» с его неоднозначным, во многом демоническим образом Петра, реформатора и в то же время тирана, который «уздой железной / Россию поднял на дыбы». Известно, что в черновиках к «Истории
Петра» Пушкин писал: «Достойна удивления разность между
государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плод ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые жестоки,
своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, – вторые вырвались
у нетерпеливого самовластного помещика. NB. Это внести в
Историю Петра, обдумав»
1
.
Пушкин не написал «Истории Петра», но это двойственное к нему отношение воплотилось в «Медном всаднике».
В поэме Петр изображен одновременно как гений – покровитель, охраняющий построенную им столицу от разгулявшейся
стихии, – и как «грозный царь», преследующий безумного Евгения, маленького человека, посмевшего восстать против него.
Раздавленный горем Евгений видит в Петре не царя – реформатора, осуществившего свои великие замыслы, но «горделивого истукана», олицетворяющего злую волю судьбы. Бросив
истукану вызов: «Ужо тебе!», Евгений бежит от него в испуге, а
тот, подобно злому духу, преследует его:
1
Цит. по: Фейнберг И.Л. Незавершенные работы Пушкина. М., 1962. С. 58–59.
ЕщЕ раз о бунтЕ «бЕссмыслЕнном и бЕспощадном»
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой –
Как будто грома грохотанье –
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне…
Такой Медный Всадник, несомненно, причастен не только созиданию великой империи, но и сатанинской стихии
разрушения. (Вспомним широко популярную в сталинскую
эпоху, а ныне, к счастью, не столь актуальную пословицу: лес
рубят – щепки летят.) И тут своим титаническим обликом
и несгибаемостью воли «горделивый истукан» тоже напоминает милтоновского Архиврага. Можно даже сказать, что
пушкинский образ Петра вписывается в определенную традицию – ведь не случайно же царя-реформатора, начиная с
его современников и кончая Мережковским, называли Антихристом, как бы ни понималось это слово
1
.
Нам представляется, однако, что связь Пушкина с творчеством Милтона, и прежде всего с «Потерянным раем», особен-
299
1
Вот, что Н.В. Измайлов писал по этому поводу: «Петербург с самого начала вызывал к себе двойственное отношение. Приверженцы царя-реформатора видели в «юном граде» воплощение новой России, преображенной, по выражению
Н.М. Языкова, «железной волею Петра», и в этом находили оправдание тем
огромным жертвам, которые принес русский народ ради его создания. Сторонники же сохранения московской старины, старообрядцы, крестьяне, согнанные
на постройку города и своими костями устилавшие болота, на которых он возводился, видели в новом городе создание дьявола, а в его основателе – воплощение антихриста, врага и губителя человеческого рода» (Измайлов Н.В. «Медный
всадник» А.С. Пушкина // Пушкин А.С. Медный всадник. Л., 1978. С. 243).
300
ЕщЕ раз о бунтЕ «бЕссмыслЕнном и бЕспощадном»
но ярко и своеобразно раскрылась в «Капитанской дочке», на
что, насколько известно, исследователи пока еще не обратили
должного внимания.
Оба произведения – и эпопея, и роман – описывают бунт,
«бессмысленный и беспощадный». И тот и другой бунт заранее
обречены на поражение, и оба они сопряжены с человеческой
трагедией. У Милтона космический бунт на небесах в качестве последствия несет в мир все людские страдания и смерть.
У Пушкина это бунт земной, социальный, вполне правдивый в
своих беспощадных деталях, где рекой льется кровь и людская
смерть неизбежна здесь и сейчас.
Во главе бунта в обоих произведениях стоит могучая
фигура бунтаря, хотя и не являющегося главным героем, но
затмевающего собой всех остальных персонажей. На наш
взгляд, двух бунтарей сближает некое сходство и в пушкинском Пугачеве можно разглядеть черты переосмысленного
на романтический лад Сатаны Милтона. Это в свое время почувствовала Цветаева, сказавшая: «Пушкинский Пугачев, помимо дани поэта – чаре, поэта – врагу, еще дань эпохе: Романтизму. У Гете – Гетц, у Шиллера – Карл Моор, у Пушкина –
Пугачев»
1
. Мысль эта, как нам кажется, нуждается в уточнении. У Пушкина благородный бунтарь типа Гетца или Карла
Моора – это, конечно же, Дубровский. Пугачев же – фигура
во много раз более глубокая и многозначная, более зловещая
и трагическая, чем Дубровский.
Подспудно ассоциация Пугачева с милтоновским Сатаной возникает уже при первом появлении таинственного «вожатого» в момент снежного бурана в степи, В изображении
Пушкина буран символизирует собой стихию неуправляемо-
1
Цит. по: Пушкин А.С. Капитанская дочка. Л., 1984. С. 256.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]