Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
Печать Каина
«Шекспир – это пророк, посланный Богом, чтобы возвестить
нам тайну о человеке, душе человеческой»
1
. Как хорошо известно, эту тайну и сам Достоевский пытался разгадать в своем
творчестве. Однако в отличие от Пушкина о прямом влиянии
или тем более подражании автора «Братьев Карамазовых» английскому драматургу говорить сложно и вряд ли правомерно. Тем не менее шекспировские мотивы, или дискурсы, не
раз возникают на страницах романов Достоевского. В рамках
данной статьи хочется специально остановиться на подобных
дискурсах в первом из зрелых философских романов писателя – «Преступлении и наказании».
Как «Макбет» и «Борис Годунов», роман Достоевского имеет личное, общественно-политическое и провиденциальнокосмическое измерение. Но в отличие от трагедий Шекспира
и Пушкина сами эти измерения, хотя и тесно связанные между
собой, иначе соотносятся друг с другом. Это и понятно. Ведь
Достоевский пишет не о цареубийстве (этой теме он хотел посвятить вторую часть «Братьев Карамазовых»), а об «обычном»,
казалось бы, заурядном убийстве старухи-процентщицы, которое, разумеется, имеет свой важный общественно-политический смысл. Но все же личное и провиденциальное измерения играют здесь главную роль, причем именно провиденциальный, метафизический аспект трагедии героя подчеркнут в
романе особенно явно в сравнении с произведениями Пушкина и Шекспира.
В науке хорошо известно письмо Достоевского к Каткову (сентябрь 1865 года), в котором он изложил замысел «Преступления и наказания». Достоевский, в частности, писал:
«Действие современное, в нынешнем году. Молодой человек,
191
1
Достоевский Ф.М. Полное собр. соч.: В 30 т. Л., 1974. Т. XI. С. 237.
192
Печать Каина
исключенный из студентов университета, мещанин по происхождению и живущий в крайней бедности, по легкомыслию,
по шатости в понятиях, поддавшись некоторым странным,
«недоконченным» идеям, которые носятся в воздухе, решился разом выйти из скверного своего положения. Он решился
убить одну старуху, титулярную советницу, дающую деньги
на проценты. Старуха глупа, глуха, больна, жадна, берет жидовские проценты, зла и заедает чужой век, мучая у себя в работницах свою младшую сестру. «Она никуда не годна», «для
чего она живет?», «Полезна ли она хоть кому-нибудь?» и т. д. –
Эти вопросы сбивают с толку молодого человека. Он решает
убить ее, обобрать, с тем чтоб сделать счастливою свою мать,
живущую в уезде, избавить сестру, живущую в компаньонках
у одних помещиков, [где] от сластолюбивых притязаний главы этого помещичьего хозяйства – притязаний, грозящих ей
гибелью, докончить курс, ехать за границу и потом всю жизнь
быть честным, твердым, неуклонным в исполнении «гуманного долга к человечеству» – чем уже конечно «[загладит этот легкий] загладится преступление», если только [может назваться]
можно назвать преступлением этот поступок над старухой
глухой, глупой, злой и больной, которая сама не знает, для чего
живет на свете, и которая через месяц, может быть, сама собой
померла бы…
Почти месяц он проводит после того до окончательной
катастрофы. Никаких на него подозрений нет и не может
быть. Тут-то и развертывается [мною] весь психологический
процесс преступления. Неразрешимые [непо<дозреваемые>]
вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Божия правда, земной
закон берет свое и он [сам] кончает тем, что принужден сам
на себя донести. Принужден, чтобы хотя погибнуть в каторге,
Печать Каина
но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединенности с человечеством, которое он ощутил тотчас же
по совершении преступления, замучило его. Закон правды и
человеческая природа взяли свое, убили убеждения, даже без
сопро<тивления>. [Он] Преступник сам решает принять муки,
чтоб искупить свое дело»
1
.
Исследователи убедительно показали, что в процессе работы над романом этот подобный каркасу замысел облекся
плотью и кровью, превратив книгу Достоевского в роман-тра-
2
гедию
. И тут сразу же возникает первая параллель с Шекспиром. Трагедия не состоялась бы, если бы Раскольников был
«обычным» убийцей, которого после преступления замучила
совесть. Как и Макбет, он личность незаурядная, по-своему
даже исключительная. Но если Макбет – наделенный героической доблестью воин, превращающийся после убийства Дункана в кровавого тирана, то Раскольников – герой-философ,
постоянно рефлектирующий, глубоко страдающий от несовершенства мира и остро чувствующий чужую боль. Даже после убийства старухи и ее сестры его сердце не каменеет, он
остается способным на сострадание и отдает последние деньги на похороны Мармеладова.
Можно сказать, что Раскольников по-своему в чем-то близок Гамлету, как его понимали в России XIX века. Он тоже мучается от неразрешимых вопросов: «Давно как они начали его
терзать, и истерзали ему сердце. Давным-давно как зародилась
в нем вся эта теперешняя тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и концентрировалась, приняв форму
193
1
Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. М.: Литературные памятники,
1970. С. 684–685.
2
Тихомиров Б. К осмыслению глубинной перспективы романа Ф.М. Достоевско-
го «Преступление и наказание» // Достоевский в конце XX века, М. 1996. С. 253.
194
Печать Каина
ужасного, дикого и фантастического вопроса, который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения»
1
. Но разрешить этот вопрос нельзя. И герой Достоевского еще до того,
как он взялся за топор, уже предвидит, уже знает, что с ним случится после преступления: «...ведь я знал же, что этого не вынесу, так чего же я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера,
когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю», – говорит он себе еще до убийства
старухи-процентщицы
2
.
Но вместе с тем Раскольников – и герой сугубо современный: молодой человек «по шатости в понятиях», поддавшийся
«недоконченным» идеям, которые носятся в воздухе, потерявший веру в Бога атеист, личность, у которой разомкнуты разум и сердце. Критики не раз отмечали, что в трагическом
образе Раскольникова, как и в сатирическом Лебезятникова
(и в некоторой мере Лужина), видна полемика автора романа с
радикальным крылом русской интеллигенции. Об этом очень
точно в свое время сказал Н.Н. Страхов: «...в первый раз перед
нами изображен нигилист несчастный, нигилист человечески
страдающий»
3
. Но если героя Достоевского все же и можно
назвать модным в шестидесятые годы XIX века словом «нигилист», то он нигилист особого свойства, в конечном счете
мало похожий на тургеневского Базарова или «новых людей»
Чернышевского. В голове Раскольникова добро и зло смешались и взаимно переплелись – этот мотив вновь сближает роман с «Макбетом», – породив свое понимание нравственности.
Вопрос, на который герой романа пытается найти ответ и который так и остается для него неразрешенным, – это вопрос
1
Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. С. 39–40.
2
Там же. С. 51.
3
Цит. по: Гроссман Л.П. Достоевский. М., 1965. С. 344.
Печать Каина
абсолютной, ничем не ограниченной свободы. Но свобода
эта, считает он, «по шатости в понятиях», принадлежит лишь
немногим избранным.
Основная мысль опубликованной им статьи на эту тему
состоит в том, что «люди, по закону природы, разделяются, вообще, на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так
сказать, на материал, служащий единственно для зарождения
себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар
или талант сказать в среде своей новое слово... первый разряд, то есть материал, говоря вообще, люди по натуре своей
консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть
послушными… Второй разряд все преступают закон, разрушители, или склонны к тому, судя по способностям. Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны;
большею частию они требуют, в весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего. Но если ему
надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через
кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать
себе разрешение перешагнуть через кровь… Первый разряд
всегда – господин настоящего, второй разряд – господин будущего. Первые сохраняют мир и приумножают его численно;
вторые двигают мир и ведут его к цели»
1
.
Поистине, «добро есть зло, зло есть добро». Кровь по совести, убийство ради некого абстрактного идеала, когда человек как средство приносится в жертву цели. Очевидно, что
здесь Достоевский явно смотрел в будущее, в XX век с его тоталитарными режимами и морем крови. Недаром же писателя
так часто называют пророком. Но если говорить о прошлом,
о Шекспире, то эти идеи, казалось бы, сродни Бруту из «Юлия
195
1
Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. С. 203.
196
Печать Каина
Цезаря», который поддался трагическому самообману служения «общему благу» и забыл ради этого идеала о ценности человеческой жизни. Однако тут есть и существенная разница. В
изображении Шекспира самоослепление Брута практически
абсолютно. После смерти Цезаря его не мучает раскаяние, и
он даже втайне не признается себе, что мог сделать неправильный выбор. Совершив трагическую ошибку, Брут до конца
остается верным своему, пусть и ложно понятому, но для него
по-прежнему высокому и бескорыстному идеалу. В финале
трагедии возникает впечатление, что он вопреки всему достоин той похвалы, которую ему воздает Антоний:
Кто был достойней Брута среди римлян?
Из заговорщиков лишь в нем не возбуждал
Великий Цезарь зависти – лишь вера,
Что благу общему он служит, привела
Его в ряды мятежников. Достойну
Он прожил жизнь. Стихии духа в нем
Так дивно сочетались, что природа
Встав, молвит на весь мир: «Се – человек».
(V, 5; перевод А. Величанского)
«Дивное» сочетание «стихий духа» (в подлиннике elements,
т. е. гармония всех четырех темпераментов, известных медицине Ренессанса) совсем не соответствует мятущейся душе
Раскольникова. Да и жизненный путь героя Достоевского,
разумеется, совсем иной, чем у Брута. На самом деле Раскольникову ближе Макбет, хотя и тут стоит говорить лишь об очень
условной и относительной близости.
Слова леди Макбет «Ты большим стать хотел, чем был, и
стал бы / Тем большим человеком» как бы предвосхищают
Печать Каина
желание Раскольникова сделаться «господином будущего»,
поднявшись путем преступления из низшего разряда людей в
высший, чтобы «двигать мир и вести его к цели». Оба героя, и
Макбет и Раскольников, совершая убийство, преступают грани дозволенного человеку. Оба становятся «не большим… чем
был», но меньшим, окунаясь в стихию зла и надламываясь.
Чтобы сделать решительный шаг, нужна отвага, нужно, как
говорит Макбет, «сметь»:
Я смею все, что можно человеку.
Кто смеет больше, тот не человек.
Герой Шекспира после колебаний осмеливается «натя-
нуть решимость на колки» и убить своего царственного гостя.
Как известно, цели у доблестного воина Макбета и бывшего студента Раскольникова разные, но и русского студента мучают те же колебания, что и шотландского тана. «Я… я захотел
осмелиться, и убил… я только осмелиться захотел, Соня, вот вся
причина!», – восклицает Раскольников
1
.
Однако сама мотивировка преступления, вся его философская подоплека у Раскольникова совсем иная, чем у Макбета, и смелость ему нужна для другого. Царская власть совсем не
привлекает его: «...я захотел, Соня, убить без казуистики, убить
для себя, для себя одного! Я лгать не хотел в этом даже себе!
Не для того чтобы матери помочь я убил – вздор! Не для того
я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил; для себя убил, для себя
одного: а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем, или всю
жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и из всех живые соки
197
1
Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. С. 323.
198
Печать Каина
высасывал, мне, в ту минуту, все равно должно было быть!.. И не
деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я убил; не столько деньги, как другое… Мне другое надо было узнать, другое
толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить, или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет?
Тварь ли я дрожащая или право имею…»
1
Для Достоевского это вопрос не только нравственный, но
прежде всего религиозно-метафизический. Не верующий в
Бога и загробную жизнь Раскольников, осмелившись доказать
себе, что он не «тварь дрожащая», а право имеющий «господин будущего», нарушает важнейшую библейскую заповедь
«Не убей». Осмеливается, а потом – не выдерживает этой храбрости вершить зло и ломается. Религиозно-метафизический
аспект случившегося он осмысляет смутно, но верно. «Разве я
старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки
разом и ухлопал себя, навеки!» – признается он Соне в том же
разговоре
2
. Слова Макбета о том, что он свой «вечный клад /
Вручил исконному врагу людскому», наверное, невозможны
в устах атеиста Раскольникова, но смысл его признания Соне
(«ухлопал себя, навеки!») до странности близок рассуждениям
шекспировского героя.
Пытаясь оправдаться, Раскольников говорит: «Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную». «Это
человек-то вошь»
3
, – отвечает ему Соня. Перед лицом Бога,
Который «есть любовь», любая человеческая жизнь, как бы
она ни была прожита, важнее любых теоретических выкладок, и ничто не может уменьшить ее ценность. Об этом еще до
1
Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. С. 324.
2
Там же. С. 324–325.
3
Там же. С. 322.
Печать Каина
Сони и до убийства старухи Раскольникову говорит Мармеладов в своем пронзительном, подобном евангельским притчам
монологе: «Пожалеет нас Тот, Кто всех пожалел, и Кто всех и
вся понимал, Он единый, Он и судия… И всех рассудит и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных… И когда уже
кончит над всеми, тогда возглаголет и нам: «Выходите, скажет,
и вы! Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите
соромники!» И мы выйдем все, не стыдясь, и станем. И скажет:
«Свиньи вы! Образа звериного и печати его; но придите и вы!»
И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: «Господи!
Почто сих приемлеши?» И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что не единый из сих сам
не считал себя достойным сего…» И прострет к нам руце свои,
и мы припадем… и заплачем… и все поймем!»
1
На наш взгляд, мармеладовский апокастасис – одна из
сильнейших страниц всего романа. Но у потерявшего веру
Раскольникова сердце и ум разомкнуты, и гордость мешает
ему понять притчу Мармеладова. Беря на себя право, он убивает старуху и ее сводную сестру. Это убийство, как и в «Макбете», разъединяет героя с людьми, изолирует его от общества. Даже самые близкие его родственники, мать и сестра,
отныне чужие ему. Он больше не такой, как все, как остальные. На нем, как и на шекспировском герое, лежит печать
Каина, о чем, собственно, и говорит этимология его имени:
Раскольников от – колоть, раскалывать, раскол. Он сам отколол себя от общества себе подобных, разорвал все связи и
обрек на муки одиночества. В конечном счете, растерявшись
от содеянного, он стал чужим даже самому себе. Испытание
ложно понятой свободой оказалось ему явно не по силам. Не-
199
1
Там же. С. 22–23.
200
Печать Каина
удавшийся сверхчеловек загнал себя в угол, откуда только два
пути – пуля в лоб или Сибирь.
У Раскольникова, как и у Макбета, а потом и Бориса Годунова, тоже есть свои двойники. Их в романе несколько –
среди них и Лебезятников, и Мармеладов, и даже Лужин. Но
нам интересны те, на которых обратил внимание сам Достоевский. В черновиках к роману, в третьей записной книжке,
писатель заметил: «Свидригайлов – отчаяние, самое циническое. Соня – надежда, самая неосуществимая. (Это должен
высказать сам Раскольников.) Он страстно привязался к ним
обоим»
1
. Каждому, кто знаком с поэзией Шекспира, эта замет-
ка может напомнить строки из его 144 сонета:
На радость и печаль, по воле рока,
Два друга, две любви владеют мной…
(Перевод С.Я. Маршака)
Однако если в сонетах Шекспира речь идет о любовных
отношениях героя с прекрасным юношей и темноволосой дамой, то у Достоевского нужно скорее говорить о двух духовных полюсах притяжения, манящих к себе Раскольникова, –
полюсах добра и зла.
Свидригайлов, о преступлениях и неприглядных похождениях которого рассыпано столько намеков в тексте романа,
воплощает собой крайнюю форму аморализма, попирающего
любые нравственные законы. «Свидригайлов знает за собой
таинственные ужасы, которых никому не рассказывает, но в
которых проговаривается фактами: Это судорожных, звериных потребностей терзать и убивать»
1
Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. С. 595.
2
Там же. С. 559.
2
, – пишет Достоевский
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]