Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
отречения: чосер и толстой
ветхозаветная, дохристианская религия, предшествующая
христианскому Откровению о личности, Откровению второй, Сыновней Ипостаси. Л. Толстому так чуждо самосознание
личности, как могло быть чуждо лишь человеку дохристианской эпохи… Для Толстого существует не Христос, а лишь учение Христа, заповеди Христа… Лик Христа заслоняется для
Л. Толстого чем-то безличным, стихийным, общим. Он слышит
заповеди Христа и не слышит Самого Христа. Он не в силах
понять, что единственно важен Сам Христос, что спасает лишь
Его таинственная и близкая нам Личность. Ему чуждо, инородно христианское откровение о Личности Христа и о всякой
личности. Он принимает христианство безлико, отвлеченно,
без Христа, без всякого лика»
1
.
Учитывая пантеистически окрашенную философию Толстого, можно спорить с формулировкой Бердяева о ветхозаветном мироощущении автора Четвероевангелия, но мысль
философа о том, что для писателя существует не ХристосБогочеловек, а лишь учение Христа, заповеди Христа, кажется
вполне точной. Раскрытию этого учения Толстой и подчинил
свое Четвероевангелие. Признавая полное право Толстого на
свободный религиозный поиск, хочется все-таки отметить,
что, упразднив метафизическое и мистическое измерения христианства, писатель в своем Четвероевангелии сильно обеднил
мысль оригинала. Вернее же сказать, он написал собственное
Евангелие от Толстого, которое нужно судить по иным внецерковно-христианским критериям, нежели оригинал.
Людей, исповедующих традиционное христианство любой конфессии, может смутить как форма, так и суть Четвероевангелия. Стремясь сделать книгу доступной простым и необ-
71
1
Бердяев Н.А. Ветхий и Новый Завет в религиозном сознании Л. Толстого // Рус-
ские мыслители о Льве Толстом. С. 366–368.
72
отречения: чосер и толстой
разованным людям, Толстой намеренно упростил и заземлил
ее лексику, которая и без того была достаточно простой и доступной в оригинале, по крайней мере у синоптиков. Отсюда
фразы вроде следующей: «Рождение Иисуса Христа вот как
было: мать его Мария была обручена Иосифу. Но прежде чем
они стали жить, как муж с женою, оказалась Мария брюхата».
Такие примеры легко умножить.
В пылу полемики с официальной церковью писатель порой намеренно искажал оригинал, превратив, например, Божественный Логос, вторую Ипостась Троицы, в простое человеческое «разумение жизни», фарисеев – в православных,
а саддукеев – в старообрядцев: «И православные и старообрядцы пришли тоже к Иоанну, но тайно. Он узнал их и сказал:
вы, змеиная порода, или почуяли и вы, что не отбыть вам воли
Божьей, так одумайтесь и перемените же свою веру». В отличие от Чосера, хотя и критиковавшего церковь, но прочно
внедренного в ее лоно, Толстой окончательно и бесповоротно
порвал с ней. В этом была не только его личная трагедия, но и
трагедия самой церкви.
С.Н. Булгаков написал об этой трагедии так: «Но вместе
с тем остается все-таки и нашей виной, нашим грехом, что
мы не могли удержать в своей среде Толстого. Можем ли мы
уверенно утверждать, что в нем проявился бы его антицерковный фанатизм, если бы вся церковная жизнь была иной?
И если Толстого, мало разбирающегося в церковных вопросах, называют иногда истинным христианином, имея в виду
его практические стремления, то это смешение понятий
имеет свои основания. И потому не раздражение или озлобление, но покаяние и сознание всей своей виновности пред
Церковью должно вызывать в нас то, что Толстой умер в отчуждении от Нее. Толстой оттолкнулся не только от Церкви, но
отречения: чосер и толстой
и от нецерковности нашей жизни, которой мы закрываем свет
церковной истины»
1
. Лучше, наверное, не скажешь.
Иисус Христос Четвероевангелия Толстого был не Богочеловеком и даже не человекобогом, но обычным человеком,
открывшим людям непреложные нравственные истины, то самое учение, которое, по словам писателя, «дает жизнь». Такой
Иисус Христос не воскресал после смерти и даже не творил
никаких чудес. Он просто был великим проповедником и учил
людей новому видению жизни. Подобный взгляд превратил
Четвероевангелие в некий аналог несторианского апокрифа,
где Христос изображен как великий учитель нравственности,
который направил человечество на путь небывалого этического прогресса. Недаром же свою беседу с учениками на Тайной Вечере Христос у Толстого кончает следующими словами,
обращенными к Богу: «Отче праведный! Мир тебя не познал,
но я познал тебя, и они познали через меня. И я объяснил им,
что ты такое. Ты то, чтобы любовь, которою ты полюбил меня,
была бы в них. Я научил их познать это и любить тебя так, чтобы любовь твоя к ним от них возвращалась к тебе».
И здесь тоже со страниц своего произвольного толкования Четвероевангелия Толстой по-прежнему говорит о вере и
любви. Это для него и есть «единое на потребу», все остальное
для него не важно.
73
1
Булгаков С.Н. Л.Н. Толстой // Русские мыслители о Льве Толстом. С. 297–298.
ЛИЦЕМЕР И ЕГО ЖЕРТВА:
ТРАГИЧЕСКИЙ ПОВОРОТ СЮЖЕТА
о Т « к е Н Т е р б е р и й с к и х р а с с к а з о в »
(
к « с е л у с Т е П а Н ч и к о в у » )
В «Романе о Розе» Гийома де Лорриса и Жана де Мена
(XIII век) аллегорический персонаж по имени Личина (в подлиннике Faux-Semblant – т. е. Притворщик, Лицемер) говорит:
В какие б я ни шел края, –
Одна задача у меня:
Всех ложным видом обмануть
И болтовней своей надуть.
Как кот Тибер мышей всех ловит, –
Личина всем обман готовит.
В одеждах разных я хожу,
Компаньи разные вожу,
И по вещам не догадаться,
Где буду ловко я скрываться…
Живу я с теми, кто творит
Не то, что людям говорит.
Лицемер и его жертва: трагический поворот сюжета
Хоть не откроет вам наряд,
Что это – лжец и супостат,
Будь то священник, мирянин,
Хоть женщина, а хоть мужчина, –
Живу с людьми любого чина…
Но трудно людям угадать,
В чем мне угодно их предать.
Не одного я погубил,
Но никому не виден был;
И погублю не одного,
Кто не заметит ничего.
(Перевод И.Б. Смирновой)
Возникшая в Средние века фигура хищника-лицемера,
который прикрывает свою волчью сущность показной набожностью и фальшивым благочестием, обманывая окружающих
и наживаясь за их счет, с тех пор много раз появлялась в художественной литературе. Ученые часто писали о наиболее знаменитых из подобных персонажей, разбирая характер каждого из них в отдельности. Однако отношения лицемера и его
жертвы, как и сами жертвы хитрого обмана, реже привлекали
к себе внимание исследователей. Попробуем посмотреть, как
развивались эти отношения на примере некоторых широко
известных произведений, начиная со Средних веков – от Чосера вплоть до Достоевского, который, оттолкнувшись от уже
сложившейся к тому времени традиции, создал новую модель
таких отношений.
Все, кто читал «Кентерберийские рассказы» Джеффри Чосера, наверняка запомнили весьма яркие образы выведенных
там лицемеров. Как не раз отмечали критики, эти персонажи
весьма многим обязаны Личине из «Романа о Розе» – недаром
75
76
Лицемер и его жертва: трагический поворот сюжета
же Чосер в молодости перевел весь роман целиком на среднеанглийский язык.
Однако в отличие от Личины персонажи Чосера, попав в
пеструю и шумную компанию паломников, едущих к мощам
Томаса Беккета, утратили аллегорическое измерение. У каждого из них своя броская индивидуальность, хотя в духе породившего их Средневековья они и являются еще как бы двумерными фигурами, близкими к типажам модной тогда сословной сатиры
1
.
В «Общем прологе» к «Кентерберийским рассказам» появляются два таких персонажа. Оба они принадлежат к церковному сословию. Первый из них – брат Губерт, который в
переводе И.А. Кашкина назван «прытким Кармелитом». У Чосера же он просто Брат (Friar), т. е. монах, принадлежащий к
странствующей братии, который, по ироническому мнению
рассказчика, является лучшим представителем всех четырех
орденов таких монахов (доминиканцев, францисканцев, кармелитов и августинианцев). В отличие от насельников монастырей основной задачей странствующей братии было активное служение миру, забота о бедных и проповедь. Их также
называли нищенствующей братией, поскольку многие из них,
не имея постоянного пристанища, были вынуждены просить
милостыню, отдавая лишние деньги в казну ордена.
Если в XIII веке нищенствующие братья, подчинив себе
ряд университетов, сыграли важную роль в интеллектуальной жизни Европы, то к концу XIV века, когда Чосер писал
свою книгу, эти монашеские ордена пришли в упадок. Почти
все братья тогда на деле, хоть и не на словах, оставили бескорыстное служение ближнему, увлеклись мирскими заботами и
1
Mann J. Chaucer and Medieval Estates Satire. Cambridge, 1973.
Лицемер и его жертва: трагический поворот сюжета
стали мишенью для резкой критики. В Англии их, в частности,
разоблачали Уиклиф, Ленгленд и Гауэр. То же самое, хоть и на
свой иронический лад, делает и Чосер.
Изображенный в «Общем прологе» брат Губерт – человек легкий в обращении и очень общительный. С сильными
мира сего и их женами он, конечно же, на дружеской ноге.
Брат носит дорогое платье и держит себя с достоинством, но,
когда нужно, может быть вкрадчивым и услужливым. Губерт –
хороший музыкант: он прекрасно играет на разных музыкальных инструментах и поет популярные тогда баллады. Очевидно, трудно не поддаться его обаянию.
Но это обаяние «работает» исключительно в его собственную пользу, и он с помощью вкрадчивого красноречия может
выманить деньги даже у самых бедных:
Так сладко пел он «In principio»
Вдове разутой, что рука ее
Последнюю полушку отдавала,
Хотя б она с семьею голодала.
(Здесь и далее перевод И.А. Кашкина)
77
Главное в жизни Брата – деньги. Ради «покаянных даров»
он с легкостью отпустит любой грех состоятельных прихожан. А когда денег нет, то увольте – веселый и общительный
Губерт, тут же забыв об обетах своего ордена, не станет лишний раз беспокоить себя:
Возиться с разной вшивой беднотою?
Того они ни капельки не стоят:
Заботы много, а доходов мало.
78
Лицемер и его жертва: трагический поворот сюжета
Однако, если характер хищного и лицемерного брата
Губерта совершенно ясен из строк «Общего пролога», то жертвы его обмана здесь лишь названы, но не представлены.
Иное дело написанный в жанре фаблио «Рассказ Пристава церковного суда», где на сцену выведен другой нищенствующий монах, брат Джон, который лицемерием и жадностью
ничуть не уступает Губерту. И ведет он себя точно так же. Зайдя очередной раз в дом богатого крестьянина Томаса, где
его всегда радушно принимали, брат сразу же начинает свои
поучения. Его нисколько не смущает, что Томас тяжело болен и не может даже встать с постели, чтобы приветствовать
гостя. Заказав у жены Томаса обильный и изысканный обед,
брат Джон тут же заводит разговор о благе монашеского
поста и воздержания. Лихо перетолковывая Нагорную проповедь Христа в свою пользу, он утверждает, что нищие духом – это, разумеется, монахи. Но все блестящее красноречие
брата Джона направлено только к одной цели – выманить у
Томаса деньги:
Я не хочу обманывать и льстить,
Молитву даром хочешь получить,
Но Бог вещал, вещал стократы,
Что труженик своей достоин платы.
Речь брата Джона льется плавно и дальше с большим числом назидательных примеров, с тем же красноречием и в конечном счете с той же корыстной целью. Однако Томаса не
так-то легко одурачить. Постепенно его терпение истощается,
и он обещает Джону дар, беря с него клятву, что он донесет его
до своей обители и там разделит его со своими двенадцатью
братьями поровну. Джон охотно дает клятву. И тогда Томас
Лицемер и его жертва: трагический поворот сюжета
приказывает ему поискать подарок с завещаньем «в сокровенном месте». Брат Джон повинуется:
Под ягодицы руку он просунул
И получил в ладонь горячий вздох.
Таким образом, потенциальная жертва перехитрила ловкого лицемера. Брат Джон посрамлен по комическим законам
фаблио. Данное им обещание сведено к абсурду, а его елейное
красноречие, сила его ученого слова проповедника-пройдохи
нашли отклик лишь в виде пустого и гнусного звука и запаха.
Второй жулик-лицемер, появляющийся на страницах
«Общего пролога» – Продавец индульгенций. В задачи торговца индульгенциями, т. е. особыми грамотами об отпущении
грехов, входила как их продажа, так и торговля мощами. Он
также имел право проповедовать. Всем этим и занимается чосеровский герой. Судя по тому, что он поет в церкви во время
евхаристического канона, а после проповедует, у него есть духовный сан, хотя неизвестно, какой именно.
Чосер не оставляет читателям никакого сомнения в том,
что перед ними ловкий мошенник, равного которому нет во
всей Англии. У него в запасе, помимо сумки, полной индульгенций, есть еще и «подлинная» вуаль Богородицы, и кусок паруса с корабля апостола Павла, и сосуд со свиными костями,
которые он, дурача простых людей, выдает за мощи святых.
Неудивительно, что за день этот «благородный священнослужитель» (noble ecclesiaste) зарабатывает больше денег, чем
обычный священник за два месяца.
Еще ближе читатели знакомятся с Продавцом в знаменитом Прологе к его рассказу, написанном в так называемой «исповедальной» форме, обнажающей мысли героя. Здесь Прода-
79
80
Лицемер и его жертва: трагический поворот сюжета
вец индульгенций откровенно делится секретами своей профессии – виртуозное красноречие и ловкие трюки помогают
ему безнаказанно дурачить людей и наживаться на их легковерии, продавая фальшивые мощи и индульгенции, в искупительную силу которых он сам не верит. Продавец – великолепный мастер своего дела, и сила его слова такова, что бедная
вдова охотно несет ему последние деньги, оставляя своих детей голодными. Но Продавца это нисколько не заботит. Главное для него – заработать побольше денег:
Вы спросите, зачем морочу люд?
Ответствую: затем, чтобы стяжать.
Подобные откровения походят на монологи Порока из
многочисленных моралите или на рассуждения рядящейся в
монашеские одежды Личины из «Романа о Розе». Сам же Продавец, как считают ученые, напоминает химеры, гротескные
существа на карнизах готических соборов, или чудовищ и
грешников, изображенных на полях некоторых средневековых часословов и псалтирей
1
. Он часть низовой культуры
Средних веков, того завораживающего воображение мира
низкого и уродливого, инфернального мира гротеска и зла,
который потом проник в живопись Босха и Брейгеля.
Неудивительно, что после подобных откровений Продавцу индульгенций не удается одурачить едущих вместе с ним
паломников, и они отказываются от его товара. Однако, судя
по его блестяще написанному рассказу, выдержанному в форме назидательного примера, не будь в книге «исповедального»
пролога Продавца, многие из паломников, наверное, не устоя-
1
Howard D.R. The Idea of the Canterbury Tales. Berkley; Los Angeles; London, 1976.
P. 341.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]