Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
Печать Каина
ра. Убийства неотвратимо следуют одно за другим, и Макбет,
превращаясь в безжалостного палача, теряет все черты благородного воина, каким мы видели его в начале действия. Героическая доблесть оборачивается своей демонической противоположностью, а ратные подвиги – кровавой тиранией.
Вместе с тем история Макбета – это не просто история
доблестного воина, превратившегося в тирана. Являясь одним
из ярчайших шекспировских характеров, Макбет в то же время немного причастен мифу. Благодаря космическому контексту трагедии история падения Макбета вписывается во вселенское измерение
1
. Она как бы уподобляется рассказу об Адаме и
Еве, своим первородным грехом непослушания разрушивших
первозданную гармонию природы, или, как уже было сказано, греху Каина, убившего своего брата Авеля и отмеченного
за это особой печатью, или, наконец, падению Люцифера, некогда светоносного ангела, восставшего против Бога, ставшего Сатаной и отрезавшего себе путь к спасению. Недаром же
ученые столь часто находят в Сатане из «Потерянного рая»
Милтона черты Макбета. С другой стороны, шекспировский
герой предвосхищает Старого Морехода из поэмы Колриджа, персонажа, который, убив «благотворящую птицу» Альбатроса, приобщился вселенскому злу и остался один на один с
враждебной ему природой:
171
Один, один, всегда один,
Один и день и ночь!
И Бог моим мольбам
Не захотел помочь!
(Перевод В. В. Левика)
1
Long Michael. Macbeth, Boston, 1989. Р. 40.
172
Печать Каина
Полное одиночество, отсутствие всего, что придает смысл
человеческой жизни, в конечном счете та же богооставленность, что и у Морехода, – таков удел, который Макбет видит
для себя в конце трагедии:
Я жил достаточно: мой путь земной
Сошел под сень сухих и желтых листьев,
Но то, что подобает старым летам, –
Почет, любовь, вниманье, круг друзей, –
Не ждет меня; а вместо них – проклятья
Глубоким шепотом, лесть, праздный звук,
Который сердце бедное охотно
Отвергло бы, да вот не смеет.
(V, 3)
У Макбета по-прежнему осталась сила духа и храбрость – увидеть правду, какой бы страшной она ни была, и
принять ее. Но о покаянии он и не помышляет. Путь Кавдорского тана, покаявшегося перед казнью и умершего с миром
в душе, – не для Макбета. Результат всего этого – ощущение
пустоты и бессмысленности жизни, абсурдности бытия, столь
часто потом возникающее в литературе Нового времени, но
впервые запечатленное в одном из самых лучших монологов
Шекспира:
Бесчисленные «завтра», «завтра», «завтра»
Крадутся мелким шагом, день за днем,
К последней букве вписанного срока;
И все «вчера» безумцам освещали
Путь к пыльной смерти. Истлевай, огарок!
Жизнь – ускользающая тень, фигляр,
Печать Каина
Который час кривляется на сцене
И навсегда смолкает; это – повесть,
Рассказанная дураком, где много
И шума и страстей, но смысла нет.
(V, 5)
Жизнь потеряла для героя всякий смысл. Но его дух,
погрязший в глубинах зла, по-прежнему силен, и в отличие
от леди Макбет самоубийство – не его участь. Отважный
воин Макбет встречает смерть на поле боя. Иной судьбы для
него нет.
Возможно, кровавый замысел так бы и остался замыслом,
если бы не леди Макбет, которая в первых сценах выступает
своеобразным двойником своего мужа, его вторым «я». Она
тоже крайне честолюбива, и ее воля, по крайней мере, в начале
трагедии сильнее, чем воля Макбета. Не зная никаких колебаний, героиня сразу же окунается в мир действия. Именно она
заставляет мужа привести страшный план в исполнение. При
этом она говорит чудовищные слова:
Я кормила грудью
И знаю, как сладка любовь к младенцу;
Но я бы вырвала, склоняясь над милым,
Сосок мой из его бескостных десен
И лоб ему разбила, если б я
Клялась, как ты.
(I, 7)
173
Совершенно очевидно, что подобные мысли противоречат человеческому естеству, природе женщины и матери, и
граничат с демонической одержимостью. И такой вариант во-
174
Печать Каина
все не исключен. Ведь перед разговором с мужем леди Макбет
сама обратилась за помощью к духам зла:
Слетайтесь, духи
Смертельных мыслей, извратите пол мой,
От головы до ног меня насытьте
Жестокостью! Сгустите кровь мою,
Замкните входы и пути раздумью,
Чтоб приступы душевных угрызений
Не потрясли ни замысла, ни дела.
Приникните к моим сосцам и пейте,
Как желчь, их молоко, вы, слуги смерти,
Где б ни витал ваш сонм, незримый взору,
Вредя живым!
(I, 5)
И заклинание, видимо, подействовало. Отсюда, очевидно,
несгибаемая, неженская сила воли леди Макбет, отсюда ее леденящие кровь жестокость и упорство. Зло напрочь переворачивает привычную иерархию ценностей, и, «извратив» свое
женское естество, героиня становится сильнее духом своего
славного ратной доблестью мужа, волю которого она с легкостью подчиняет своей, направляя его держащую клинок руку.
Однако было бы совершенно неправильно видеть в леди
Макбет четвертую ведьму, как это иногда делают критики. После убийства Дункана она быстро надламывается. Преступление не сблизило, но лишь отдалило супругов друг от друга, и
остальные убийства Макбет совершает сам, без ведома жены.
Появляясь в третьем акте уже в качестве королевы, леди Макбет отдает себе отчет в призрачности победы, хотя и еще пытается держаться:
Печать Каина
Мы не достигли ровно ничего,
Когда уныло наше торжество:
Милей – погибнуть, чем, других губя,
Жить в смутном счастьи и терзать себя.
(III, 2)
Затем она надолго исчезает из пьесы, возвращаясь лишь в
последнем акте в знаменитой сцене сумасшествия уже окончательно сломленной грузом вины, потерявшей не только некогда неукротимую волю к действию, но и даже волю к жизни.
Зло уничтожило само себя. Лунатически-бессвязные речи героини неотвратимо влекут ее к событиям той страшной ночи,
которая, не принеся желаемого успеха, разъединила ее с миром, лишила обычных человеческих радостей и предопределила ее печальную судьбу:
Прочь, проклятое пятно! Прочь, говорю! Один; два; значит
пора. В аду темно. Стыдно, милорд, стыдно! Воин, и вдруг испугался? Чего нам бояться, не знает ли кто-нибудь, раз никто не
может призвать нашу власть к ответу? Но кто бы мог подумать,
что в старике так много крови? <...> Все еще держится запах
крови: все благовония Аравии не надушат эту маленькую руку.
О, о, о!.. Ложись, ложись; стучат у ворот; идем, идем, идем, идем,
дай мне руку; что сделано, того не переделать; ложись, ложись,
ложись.
(V, 1)
175
Недаром же ее врач утверждает, что ей нужен не доктор,
но священник. Однако вопреки столь сильному чувству вины
в речах леди Макбет все же нет и следа раскаяния: героиня находится в полном духовно-нравственном тупике. Потому са-
176
Печать Каина
моубийство, о котором Малкольм говорит в своей финальной
речи, – вполне закономерный выход для «сатанинской королевы» (fiend-like queen) в конце трагедии.
Уже сама смерть Макбета в конце трагедии свидетель-
ствует о том, что зло вопреки всем его страшным победам не
всесильно. Шекспир намеками дает понять зрителям, что по
мере того, как Макбет совершает все больше и больше преступлений, оппозиция его режиму постепенно крепнет. Это
противостояние подтверждают и поэтические образы трагедии. Один из них – знаменующий собой жалость образ
обнаженного младенца, несущегося верхом на вихре, которого поначалу так боится Макбет (I, 7). И скорбь об убитом
короле делает свое дело: рядом с Дунканом Макбет выглядит
пигмеем, и «власть / Болтается на нем, как плащ гиганта / На
низкорослом воре» (V, 2). Это прекрасно понимают все окружающие героя. Затем, в сцене встречи с ведьмами, Макбет видит призрак: дитя в короне с деревом в руке, королевский отпрыск (возможно, потомок Банко), который предсказывает,
что Макбет будет храним судьбой, «пока Бирнамский лес не
выйдет в бой» (IV, 1). Но герой как раз и погибнет, когда Бирнамский лес (воины, несущие в руках зеленые ветви) двинется на Дунсинанский замок, где укрылся тиран. И наконец, еще
один младенец – Макдуф, который был при родах «из чрева
матери ножом исторгнут». Макбет падет от руки Макдуфа на
поле брани. Сам же Бирнамский лес, юные воины с зелеными
ветвями в руках, как и Арденский лес в комедиях Шекспира,
символизирует возрождающую силу природы, обновление
жизни, конечное восстановление попранного преступлением Макбета порядка, дуновение того самого «ласкового и
легкого» ветра, которое Дункан и Банко ощущали в начале
трагедии. С просьбой о помощи в восстановлении этого гар-
Печать Каина
монического миропорядка, разрушенного грехом цареубийства, новый король Малькольм и обращается к Богу (grace of
Grace) в своем финальном монологе.
Обратимся теперь к Пушкину, Достоевскому и Лескову.
О взаимодействии Пушкина и Шекспира у нас написано
довольно много и убедительно. Специально занимавшийся
этим вопросом Ю.Д. Левин, в частности, сказал: «В истории
русского шекспиризма, как и вообще в истории новой русской
литературы, Пушкин – центральная фигура. Именно он осуществил ту творческую переработку шекспировской поэтики,
которая затем была освоена последующим развитием русской
драматургии»
1
. М.П. Алексеев же абсолютно точно отметил,
что Шекспир стал для Пушкина «проблемой мировоззрения,
содействовал выработке представлений о ходе истории, о государственной жизни и человеческих судьбах»
2
.
Все это в первую очередь касается трагедии Пушкина «Борис Годунов». В набросках к «Борису» сам поэт признал свой
долг Шекспиру, сказав: «Не смущаемый никаким иным влиянием, Шекспиру я подражал в его вольном и широком изображении характеров, в небрежном и простом составлении типов,
Карамзину следовал я в светлом развитии происшествий, в
летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашнего
времени. Источники богатые! Умел ли ими воспользоваться – не знаю. По крайней мере, труды мои были ревностны и
добросовестны»
3
. Но, как известно, опираясь на летописи, заимствуя сюжет у Карамзина и подражая Шекспиру, Пушкин
творчески преобразовал весь этот материал и сочинил свою,
177
1
Левин Ю.Д. Шекспир и русская литература XIX века. Л., 1988. С. 32.
2
Алексеев М.П. Пушкин: Сравнительно-исторические исследования. Л., 1972.
С. 248–249.
3
Пушкин А.С. Сочинения. М., 1949. С. 746.
178
Печать Каина
оригинальную, пушкинскую трагедию, аналогов которой в
русской литературе не было.
Большинство исследователей, сопоставлявших «Бориса
Годунова» с шекспировскими произведениями, как правило,
указывали на близость трагедии Пушкина к шекспировским
хроникам. «Макбета» ученые обычно упоминали лишь мимоходом, в числе других пьес, где появляются цари-узурпаторы.
«Цари-узурпаторы в известном отношении все похожи друг
на друга», – писал один из лучших комментаторов Пушкина
прошлого столетия Г.О. Винокур
1
.
И действительно, именно хроники помогли Пушкину
найти собственный, по возможности объективный взгляд на
историю, осмыслить ее отдельные явления, поступки людей и
их последствия, в их причинно-следственных связях. Пушкин
мог воспринять у Шекспира, автора хроник, не только широту
исторического кругозора, но и интерес к переломным, «смутным» моментам прошлого, а также стремление английского
драматурга понять причины беспорядка, «вышедшего из колеи» времени, и увидеть в этом беспорядке следы некой закономерности.
Сама противостоящая окостеневшим уже тогда законам
классицизма свободная композиция «Бориса Годунова» навеяна шекспировскими хрониками. Отсюда чередование, казалось бы, разрозненных сцен, переносящих читателя и зрителя
в самые разные места и охватывающих длительный промежуток времени. Отсюда сочетание комического и трагического,
прозы и поэзии в тексте «Бориса». Отсюда и пятистопный ямб,
заменивший привычный тогда в русской трагедии александриец. Причем, как и у Шекспира, отношение прозы и стиха
1
Винокур Г.О. Комментарии к «Борису Годунову» А.С. Пушкина. М., 1999. С. 336.
Печать Каина
у Пушкина неоднозначно, но стих может присутствовать в
комических сценах, равно как и проза в трагических. (У Шекспира, например, прозой в «Макбете» написана «комическая»
сцена с привратником и трагическая – сомнабулизма леди
Макбет, чьи реплики еще Колридж считал образцом высокой
поэзии. У Пушкина прозой изъясняются не только Маржерет и
Розен близ Новгорода-Северского, но и народ в заключительной сцене в Кремле.) Отсюда, конечно же, и небывалое дотоле
в русской драме «вольное и широкое изображение характеров» и их разнообразие, о чем писал и сам поэт.
Как указали критики, в шекспировских хрониках и в «Бо-
рисе Годунове» есть ряд сходных сюжетных ситуаций
1
. Так, например, сцена 7 из третьего акта «Ричарда III» внешне напоминает первые сцены трагедии Пушкина. У Шекспира это кульминация действия, когда Глостер, убравший почти все препятствия на пути к престолу, лицемерно тянет время, отказываясь
принять царский венец с тем, чтобы после долгих уговоров
согласиться. Нечто подобное происходит и в первых сценах
«Бориса». Причем народ и там и здесь остается равнодушным.
На призыв Бекингема кричать вместе с ним: «Да здравствует
навеки / Великий Ричард, Англии король!» – лондонские горожане отвечают молчанием:
179
Бог свидетель,
Ни слова! Как немые истуканы
Иль камни мертвые, стоял народ,
И граждане, как трупы побледнев,
Глазели друг на друга.
(III, 7; перевод А.В. Дружинина)
1
См., например: Покровский М.М. Шекспиризм Пушкина // Сочинения Пушкина.
Пг., 1916. Т. IV. С. 168–169.
180
Печать Каина
У Пушкина же народ плачет притворными слезами. На-
родное молчание поэту понадобится лишь в заключительной
сцене трагедии, и там оно будет иметь совсем иной смысл.
Однако есть здесь и другие отличия. В этом эпизоде Гло-
стер все время находится на сцене, активно участвуя в действии, Бориса же мы впервые встречаем уже после того, как
он согласился принять власть. О «хитрой» игре Годунова мы
узнаем из реплик других персонажей. Тем более эффектно
первое появление Бориса в Кремлевских палатах и его речь,
обращенная к патриарху и боярам:
Ты, отче патриарх, вы все, бояре,
Обнажена моя душа пред вами:
Вы видели, что я приемлю власть
Великую со страхом и смиреньем.
Столь тяжела обязанность моя!
Но, конечно же, важно не столько поведение в этот важ-
нейший момент жизни героев, сколько разница в их характерах. Будущий Ричард III очень мало похож на Бориса. Согласно представлениям эпохи Ренессанса, внешнее уродство
горбуна Глостера отражает состояние его души. У Ричарда
высохшая рука и горб, которые с момента рождения отделили его от прочих людей, вызвали в нем ненависть и желание
добиться власти любой ценой. Уродство тела, как намекает
Шекспир, исказило и его представление о любви мужчины и
женщины:
Чем убивать свое я буду время?
Иль тень свою следить, на солнце стоя,
Да рассуждать о том, что я урод?
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]