Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
Перед ГолГофой и После
непогрешимости всеми силами отворачиваются от правды. Политика ничего не говорит мне. Я не люблю людей, безразличных
к истине
1
.
В чем же истина исторического момента? На этот вопрос
Живаго отвечает так:
Выяснилось, что для вдохновителей революции суматоха
перемен и перестановок единственная родная стихия, что их
хлебом не корми, а подай им что-нибудь в масштабе земного
шара. Построения миров, переходные периоды – это их самоцель. Ничему другому они не учились, ничего другого не умеют.
А вы знаете, откуда суета этих вечных приготовлений? От отсутствия определенных готовых способностей, от неодаренности.
Человек рождается жить, а не готовиться к жизни. И сама жизнь,
явление жизни, дар жизни так захватывающе нешуточны!
2
Для героя романа человек не может быть средством ради
какой-то, пусть и, казалось бы, бесконечно благородной цели.
Он сам цель, и его нельзя приносить в жертву во имя «построения миров», пренебрегая при этом самой жизнью, ее благодатными дарами. Мы свой, мы новый мир построим на обломках старого, а затем? Затем, за этим лозунгом – пренебрежение
жизнью, катастрофа, нравственная, культурная и человеческая, ломающая миллионы судеб.
И Живаго, как и Гамлет, делает свой выбор, во многом обусловленный выбором Христа в Гефсиманском саду и выбором Гамлета в последнем акте. В случае Живаго это выбор неучастия в творимом зле, вынужденного бездействия, ухода в
1
Пастернак Б.Л. Доктор Живаго. М., 2005. С. 255–256.
2
Там же. С. 291.
261
262
Перед ГолГофой и После
свой внутренний мир, маргинального существования. Юрий
Андреевич – не пламенный трибун и не грозный обличитель;
он всего лишь проницательный и трезвый наблюдатель, стоящий вне игры. Только так герой может сохранить себя, свою
творческую и человеческую индивидуальность в послереволюционной советской действительности. Такой выбор героя тоже можно назвать экзистенциальным и христианским
в том нецерковном, свободном понимании христианства,
которым руководствовался Пастернак. С приходом Христа
«что-то сдвинулось в мире. Кончился Рим, власть количества,
оружием вмененная обязанность жить всей поголовностью,
всем населением. Вожди и народы отошли в прошлое. Личность, проповедь свободы пришли им на смену. Отдельная
человеческая жизнь стала Божьей повестью, наполнила своим содержанием пространство вселенной»
1
, – говорит Сима,
один из персонажей романа, во многом выражая мысли автора. Понятой так воле Бога герой и подчиняет себя, пытаясь творить из своей жизни Божью повесть, противостоящую
власти количества.
И тут в роман вторгается еще одна парадигма, связанная
с Шекспиром, – парадигма русского Гамлета. Хорошо известно, что в русской литературе XIX века гамлетизм, трактуемый
как рефлексия, способность к анализу и самоанализу, мешающему действию, часто ассоциировался с понятием «лишнего
человека» в его самых разнообразных ипостасях, от Чацкого
и Онегина вплоть до лирического героя Блока с его разладом между высоким идеалом и холодом окружающей жизни.
Живаго как бы замыкает этот ряд, придавая «лишнему», честному и талантливому, но не вписавшемуся в общество герою
1
Пастернак Б.Л. Доктор Живаго. М., 2005. С. 348.
Перед ГолГофой и После
Пастернака христианские черты радостного принятия тайн
жизни и смерти, мало свойственные Гамлету Шекспира, хотя
он и постоянно размышляет о них.
Здесь на передний план выступает столь важная для Пастернака личная, интимная жизнь героя, его семейное бытие,
любовь и творчество. Страницы, посвященные им, – безусловно, лучшие в этом романе-сказке, как иногда называют его
критики, где эпическая стихия борется с лирической и лирическая, в конечном счете, побеждает.
Шекспировский Гамлет – не художник, а мыслитель, и
чувство к Офелии, которую он любил «как сорок тысяч братьев», для него было возможно лишь в идиллическом прошлом; в Дании-тюрьме, где царствует Клавдий, ему больше
нет места, и потому принц так жестоко обращается с любимой. Герою же Пастернака такая идиллия дана в настоящем,
здесь и сейчас, среди разрухи и жестокостей гражданской
войны в Юрятине и особенно в Варыкине. Сама природа как
важнейший для Пастернака символ истинной жизни покровительствует чувству Юрия Андреевича и Лары. «Они любили
друг друга потому, что так хотели все кругом: земля под ними,
небо над их головами, облака и деревья… Никогда, никогда,
даже в минуты самого дарственного, беспамятного счастья
не покидало их самое высокое и захватывающее: наслаждение общей лепкою мира, чувство отнесенности их самих ко
всей картине, ощущение принадлежности к красоте всего
зрелища, ко всей вселенной», – вспоминает потом, у гроба
героя Лара
1
.
Конечно, в эпоху грандиозного слома Времени такая
идиллия крайне хрупка и недолговечна. Мир, полный же-
263
1
Пастернак Б.Л. Доктор Живаго. М., 2005. С. 481.
264
Перед ГолГофой и После
стокости и фарисейства, рушит ее, разъединяя любящих.
С появлением Комаровского, чуждого музыке природы и признающего лишь право сильного, идиллия рушится, и Живаго
не может отстоять Лару, из страха ставшую на сторону этой
чуждой силы. Герой вынужден пожертвовать любовью, чтобы
сохранить свою внутреннюю цельность. Иного пути для человека, сделавшего свой экзистенциальный выбор неучастия
во зле, нет.
Но личная жизнь героя со всеми ее радостями и горестями, как и размышления о мире, дает пищу для его творчества, для цикла стихов Юрия Живаго, венчающих роман и в
ретроспективе заново осмысляющих весь его текст. И этот
цикл, открывающийся «Гамлетом», на наш взгляд, лучшее из
того, что Пастернак, всегда писавший замечательные стихи,
создал как поэт.
И еще одна парадигма. «Гамлет» – стихотворение и о самом авторе романа, пророчески предсказавшее его судьбу.
В годы создания книги Пастернак перестал бояться и высказал в ней до конца все, что долгие годы подспудно бродило
в его сознании. Оценивая «Доктора Живаго», поэт писал:
«Я не говорю, что роман нечто яркое, что он – удачен. Но
это – переворот, это – принятие решения, это было желание
начать договаривать все до конца…» (Вяч. Вс. Иванову, 1 июля
1958 года).
Таким образом, опять-таки, как и в случае с Христом в
Гефсиманском саду, с Гамлетом в конце трагедии, да и с жизненной позицией Юрия Живаго, роман – тоже результат сознательного экзистенциального выбора, отрезавшего путь
назад. Говорить горькую правду о судьбе России, выстраданную поэтом в течение всей жизни, в те годы было нельзя. Пастернак это прекрасно понимал, но он твердо решил выпить
Перед ГолГофой и После
чашу испытаний до конца, заранее зная, что может случиться. «Но продуман распорядок действий, / И неотвратим конец
пути», – писал он, предвидя свое недалекое будущее. Гнусная
и разнузданная травля властей и собратьев Пастернака по
писательскому цеху, начавшаяся после публикации романа
и присуждения Нобелевской премии, быстро свела поэта в
могилу. Но в самое трудное время он ни на миг не усомнился
в принятом решении, испив посланную ему чашу бедствий с
достоинством и честью.
Такую стойкость оценила даже сама твердая и бескомпромиссная Ахматова, отнесшаяся к ней с той «высокой завистью», которая, по словам исследователей, «не дана мелкому
тщеславию». В разговоре с М.Д. Вольпиным она сказала: «Михаил Давидович, кто первый из нас написал революционную
поэму? – Борис. Кто первый выступал на съезде с преданнейшей речью? – Борис. Кто первый сделал попытку восславить
вождя? – Борис. Так за что же ему мученический венец?»
1
Известно, что за Голгофой следует Воскресение. Для многоликого лирического героя «Гамлета» Пастернака временное
поражение в конечном счете оборачивается победой.
О том, что случилось с Христом после Голгофы, Пастернак сказал в «Гефсиманском саду», стихотворении, завершающем цикл стихов Юрия Живаго:
265
Я в гроб войду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко Мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты.
1
Цит. по: Иванова Н.Б. Пастернак и другие. М., 2003. С. 363–364.
266
Перед ГолГофой и После
Как видим, еще в Гефсиманском саду Иисус Христос уже
знает, что «случится на Его веку». Взяв на Себя грехи мира и
победив смерть, Он не только в третий день воскреснет и дарует людям новую, полную надежды жизнь, но и в отдаленной
перспективе придет судить мир, подчинив Себе само время,
которое из неведомой пока еще темноты будущего потечет к
Нему на суд. Поистине, в этой строфе словам тесно, а мыслям
просторно, а образ столетий, плывущих из темноты, как баржи каравана, навстречу Христу, – один из самых ярких и по
праву знаменитых во всей поэзии Пастернака.
Победу одержит и шекспировский Гамлет, ценой своей
жизни очистив Данию-тюрьму от скверны, хотя будущее его
страны при Фортинбрасе и неясно. Победит и Юрий Живаго,
чьи суждения о русской истории, как покажет время, окажутся
верными и чья книга будет жить после него как «предвестие
свободы».
Цитированная выше строфа «Я в гроб войду и в третий
день восстану…» – последняя в книге. Она венчает собой повествование. Таким образом, как заметил И.А. Есаулов, роман
Пастернака, открывающийся похоронами Юриной матери,
кончается воскресением
1
. Между этими двумя точками проходит полный неожиданных виражей «крутой маршрут» жизни
героя. Знаменательно, что конец «маршрута» Живаго – иной,
чем в трагедии Шекспира. Последние слова Гамлета: «Дальнейшее – молчанье». Смерть шекспировскому герою, принявшему волю Бога, все равно представляется неизреченной тайной,
недоступной живым. Для героя же Пастернака смерть несет
с собой пасхальную радость, отблеск которой освещает всю
прожитую им жизнь. И в этом тоже заключена его победа.
1
Есаулов И.А. Пасхальный роман Б. Пастернака «Доктор Живаго» // Есаулов И.А.
Пасхальность русской словесности, М., 2005. С. 524–544.
Перед ГолГофой и После
Наконец, победит и сам Пастернак, который, как теперь
ясно каждому, по праву занял свое место среди первых поэтов
мира XX столетия. «Запаса силы и стойкости», почерпнутых
в том числе и у Шекспира, Пастернаку хватило с лихвой. Бескомпромиссный выбор под конец жизни был сделан правильно. Ради такой победы стоило взойти на Голгофу.
267
КУЗМИН, ПЕРЕВОДЧИК ШЕКСПИРА
Михаил Алексеевич Кузмин (1872—1936). Имя этого тонкого и самобытного художника слова, поэта, драматурга и
прозаика, за последние полвека почти забытое, сейчас снова
возвращается нам. Кузмин принадлежит к числу одареннейших поэтов Серебряного века, эпохи замечательного расцвета русской культуры в пору напряженных духовных и интеллектуальных поисков предреволюционных десятилетий.
В юности увлекавшийся музыкой и учившийся в консерватории у Лядова и Римского-Корсакова, Кузмин мучительно долго, словно ощупью, искал себя. Печатать стихи он стал
только в 1905 году, когда его взгляды на мир и искусство уже
достаточно сложились. Успех пришел к нему быстро. Лучшие
писатели начала века сразу же оценили его талант. Кузмину
покровительствовал Брюсов, его хвалил Андрей Белый, Блок
назвал его «писателем, единственным в своем роде», «тончайшим лириком» и «художником до мозга костей»
1
Блок А.А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л, 1960–1963. Т. 5. С. 183.
1
, Вячеслав
Кузмин, ПереводчиК ШеКсПира
Иванов увидел в Кузмине «свободного служителя, счастливого любимца и избранника Муз, тонкого и мудрого мастера, не
ложно сказавшего о себе: «Но знаю вес и знаю меру я»
1
. Гумилев
утверждал, что среди современных ему поэтов Кузмин занимает одно из первых мест, а Цветаева посвятила ему вдохновенные страницы воспоминаний «Нездешний вечер».
С самого начала Кузмин-поэт упорно шел своим путем,
не примыкая ни к каким литературным школам и чураясь
всяческих «измов». Можно лишь условно говорить о сходстве
его взглядов со взглядами символистов и акмеистов (вопреки
его некогда знаменитой статье «О прекрасной ясности»). Это
скорее только совпадение отдельных, иногда, впрочем, весьма важных интересов и дань веяниям времени, чем глубинное
родство художественных принципов. Гораздо ближе Кузмину
эстетика «мирискусников», и прежде всего Сомова с его «ретроспективными мечтаниями», декоративной стилизацией и
увлечением галантным «веком пудреных маркиз», утонченным
эстетизмом и отрешенно-скептической иронией.
Восходящая к европейскому декадансу, утонченно стилизованная матера раннего Кузмина, «петербуржца в уайльдовом
плаще», капризная легкость его стиха, которому подвластны
любые самые трудные формы,– первое, что запоминается при
знакомстве с его поэзией:
269
Дух мелочей, прелестных и воздушных,
Любви ночей, то нежащих, то душных,
Веселой легкости бездумного житья!
Ах, верен я, далек чудес послушных
Твоим цветам, веселая земля!
1
Аполлон. 1910. № 7. С. 46.
270
Кузмин, ПереводчиК ШеКсПира
Но едва ли можно ограничиться представлением о Кузмине как о «князе эстетов» начала века. Эстетизм лишь одна
из сторон его многогранной натуры. Это в свое время проницательно подметил Блок, сказав, что Кузмина никак нельзя
считать «явлением, исключительно наносным, занесенным
с Запада». По мнению Блока, подлинные корни поэзии Кузмина, глубокие и развилистые, прорылись в глухую черноту русского прошлого и связаны с пробуждением русского
раскола, с темными религиозными предчувствиями России
XV века, с воспоминаниями о «заволжских старцах»
1
. И действительно, Кузмин, в молодости ненадолго сблизившийся с
католицизмом, потом в поисках смысла жизни и истинной
веры много путешествовал по заволжским скитам, из первых
рук воспринимая наставления старцев, изучая быт и песенный фольклор старообрядцев. Следы этого увлечения дают
себя знать в поэзии Кузмина, и прежде всего в его духовных
стихах. Однако полностью старообрядчества он не принял,
предпочтя ему собственную, сугубо индивидуальную форму
веры, которая виделась ему в образе «небольшой ладьи спасения среди мира, для немногих и посвященных»
2
. Таким образом, облик Кузмина-раскольника не менее обманчив, чем
образ Кузмина-эстета.
Интересы Кузмина были необычайно широки и разнообразны, а выбор его пристрастий может на первый взгляд показаться слишком произвольным. Все новейшие исследователи
творчества Кузмина приводят характеристику этих пристрастий, которую дал в письмах сам поэт:
1
Блок А.А. Собр. соч. Т. 5. С. 183.
2
Цит. по: Malmstad John. Mikhait Kuzmin. А Сhronicle of his Life and Times // Куз-
мин М. Собр. стихов. T. 3. M
ünchen, 1977. P. 57.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]