Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
ИскушенИе ХрИста в пустыне
Германии, страшная новая ересь. Огромная звезда, подобная
светильнику, пала на источники вод, и стали они горьки», –
пишет он, заимствуя образы из «Апокалипсиса», в «Легенде
о Великом инквизиторе».) И наконец, Милтон – последний
крупнейший эпический поэт в литературе Западной Европы,
Достоевский же – прозаик, автор, быть может, самых великих
романов ХIХ века.
Однако сравнение Милтона и Достоевского не только возможно, но и, по крайней мере, в одном ракурсе закономерно,
лежит на поверхности и как будто напрашивается само собой.
Ведь оба писателя – Милтон в «Возвращенном рае» и Достоевский в «Легенде о Великом инквизиторе» – использовали один
и тот же евангельский сюжет: искушение Христа в пустыне
Попробуем поразмыслить над сходством и различиями в интерпретации этого сюжета в «Возвращенном рае» и «Братьях
Карамазовых».
Исследователи часто анализируют «Возвращенный рай» и
«Легенду о Великом инквизиторе» как самостоятельные и даже
самодостаточные произведения, упуская при этом из виду, что
они являются частью более широкого и общего замысла, породившего их.
Во вступлении к своей поэме Милтон писал:
311
1
.
Я пел доселе, как утратил Рай
Преслушный человек, а днесь пою,
Как Рай людскому роду возвратил
Престойкий Человек, что всяк соблазн
1
Русские переводы «Возвращенного рая» появились уже в XVIII веке, и к моменту создания «Братьев Карамазовых» их было несколько. Достоевский, вероятно,
был знаком с одним из них, хотя в публицистике он ссылается лишь на «Потерянный рай». Однако, сочиняя «Легенду о Великом инквизиторе», писатель, скорее всего, шел своим путем и не ориентировался на поэму Милтона.
312
ИскушенИе ХрИста в пустыне
Отверг и, Соблазнителя презрев
Лукавого, осилил и попрал,
И в пустошах воздвигся вновь Эдем.
(Здесь и далее перевод С. Александровского)
Преслушный человек – Адам, а Престойкий Человек – Иисус Христос, Которого богословы часто называют «новым Адамом». Уже из этих первых слов совершенно ясно, что «Возвращенный рай» неразрывно связан с «Потерянным раем», является его продолжением и развивает общие для обеих эпопей
темы. Более того, в них действуют те же герои (Мессия и Сатана). Для Милтона в гигантской перспективе истории возникновение зла и благость Провидения с самого начала неминуемо сопрягались вместе, а рассказ об изгнании первых людей
из Эдема обязательно предполагал и рассказ о возможности
их возвращения благодаря подвигу Христа.
Грандиозная битва добра и зла, бурлящая на страницах
первой эпопеи, не утихает и во второй. Если первое преслушание человека лишило Адама и Еву рая, превратив Эдем в пустыню, то «престойкое» послушание Христа создало условия, чтоб
«в пустошах воздвигся вновь Эдем». В «Возвращенном рае» Сатана пытался соблазнить Христа, как он некогда соблазнил
Адама и Еву. И Христос, как и первые люди, тоже должен был
сделать нравственный выбор, хотя, в отличие от Адама и Евы,
Он не поддался искушению и победил Сатану. В обеих поэмах
присутствует тот же самый «всесильный, бесконечный, неизменный» Бог, а действие разворачивается на земле, на небесах
и в преисподней. В обеих поэмах Милтон во вступлении просит горнюю Музу ниспослать ему вдохновение. И в обеих поэмах автором движет одно и то же желание – оправдать «Пути
Творца пред тварью».
ИскушенИе ХрИста в пустыне
Что же касается «Легенды о Великом инквизиторе», то и
она, являясь главой из «Братьев Карамазовых», самым тесным
образом связана с общим замыслом всего романа в целом.
Иван Карамазов рассказывает ее Алеше, чтобы объяснить свое
отношение к Богу и миру, дав ответ на «вековечные вопросы»,
которые одинаково волнуют обоих братьев, хотя и стоят они
на разных позициях. В основе трагического бунта Ивана против божественного миропорядка лежит мучающая героя несовместимость человеческих страданий с благостью Творца.
Иными словами, Иван никак не может сделать то, что сделал
Милтон, – оправдать «Пути Творца пред Тварью». С одной стороны, наделенный неутолимой жаждой жизни, Иван страстно
любит мир с его клейкими, распускающимися весной листочками, голубым небом и людьми, которых «иногда не знаешь, за
что и любишь». И в то же время именно этот мир, где помимо
клейких, распускающихся весной листочков есть еще и страдания невинных детей, Иван не принимает, отвергая вместе
с ним и божественную гармонию. По мнению героя, высшая
гармония не стоит «слезинок хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулаченком в грудь и
молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками
своими к Боженьке!»… «Не Бога я не понимаю, Алеша, я только
билет ему почтительнейше возвращаю», – говорит Иван ставшую хрестоматийной фразу.
В речах Ивана как никогда остро в литературе Нового времени поставлена проблема теодицеи, которая волновала еще
анонимного автора библейской «Книги Иова», а позднее и
Шекспира в «Короле Лире». Казалось бы, прямого рационального ответа на доводы Ивана нет. (И в «Книге Иова», и в «Короле Лире» содержится лишь косвенный ответ.) Однако Алеша
находит контраргумент, говоря, что есть Существо, Которое
313
314
ИскушенИе ХрИста в пустыне
«может все простить, всех и вся и за все, потому что Само отдало невинную кровь за всех и за все». Но у Ивана на этот счет
есть свое мнение, которое он и излагает в виде легенды, или,
как он ее сам называет, поэмы о Великом инквизиторе.
В идейной структуре романа воззрения Ивана Карамазова играют важнейшую роль, приводя в движение сюжет и
позволяя Смердякову, пусть и по-своему истолковавшему эти
воззрения, совершить убийство Федора Павловича. Атеистический аморализм (выражение о. С. Булгакова) Ивана тем и
отличается от взглядов Смердякова, что в вытекающем из рассуждений Ивана постулате «Если Бога нет, то все позволено»,
слово «если» является для Ивана предметом мучительных раздумий и горькой душевной боли, а для Смердякова оно вовсе
отсутствует. Его заменяет слово «раз» («Раз Бога нет»), и потому
сама фраза эта превращается в руководство к действию.
В известной мере «Легенда о Великом инквизиторе» –
квинтэссенция философии Ивана, продолжение и развитие
в образной форме мыслей, уже ранее высказанных в беседе
с Алешей. Легенда – это суд Ивана над Богом, где судьей выступает инквизитор, который в своей речи пытается показать,
насколько глубины человеческой природы не соответствуют
учению Христа
1
, хотя на самом деле смысл легенды выходит
далеко за рамки этого суда, и помимо воли Ивана пути Творца
оказываются оправданными перед тварью. Причем эта теодицея в конечном счете осмысляется в контексте всего романа.
И тут Достоевский идет тем же путем, что и Милтон. Но об
этом речь еще впереди.
И в «Возвращенном рае», и в «Легенде» мысли автора порой повторяют и раскрывают уже сказанное ранее в публицистике. В случае Милтона – это его памфлеты, и прежде всего
1
Мацейна А. Великий инквизитор. СПб., 1999. С. 77.
ИскушенИе ХрИста в пустыне
найденная лишь в ХIХ веке и опубликованная в 1825 году «Христианская доктрина», у Достоевского это «Дневник писателя»,
а также черновые наброски и письма. Но у обоих художников
эти мысли в рамках художественного творчества преображаются, начиная новую, независимую от публицистики жизнь.
Часто они играют лишь второстепенную роль, не определяя
собой и не исчерпывая идейный замысел автора. Таковы, например, антитринитарные суждения Милтона или антикатолические настроения Достоевского.
Оба произведения диалогичны по своей структуре. Создавая «Возвращенный рай», Милтон отказался от модели ученой
эпопеи в духе Гомера, Вергилия, Тассо и Спенсера, на которых
он ориентировался во время работы над «Потерянным раем»,
и решил написать «краткую эпопею» на манер «Книги Иова»,
где основная поэтическая часть как раз и написана в форме
диалога. Соответственно, диалог Христа и Сатаны занимает
большую часть пространства «Возвращенного рая». В «Легенде» говорит лишь Великий инквизитор, а Христос только слушает его, «проникновенно и тихо», не произнося ни единого
слова. Но, как мы увидим, молчание Христа необычайно значимо. Именно оно движет логику речи инквизитора и в конечном счете определяет смысл легенды.
И наконец, само обращение к евангельскому рассказу об
искушении Христа в пустыне принципиально важно для обоих писателей. Из первых слов «Возвращенного рая» о том, что
Милтон собирается поведать читателю, «Как рай людскому
роду возвратил / Престойкий Человек», может сложиться впечатление, что поэт будет вести речь об искупительной жертве Христа, о Его крестной смерти и воскресении, поскольку
именно эта жертва, упразднив первородный грех, вернула людям возможность вновь обрести райское блаженство. Но Мил-
315
316
ИскушенИе ХрИста в пустыне
тон пишет не об этом, а о первом подвиге Христа, который Он
совершил перед началом Своего служения. Искушая Христа в
пустыне, Сатана, видимо, хотел сразу же увести Богочеловека от предначертанного Ему пути спасения людей. И если бы
Христос не отверг этих искушений, то и Его искупительная
жертва в дальнейшем была бы не нужна. Очевидно, Милтон
точно выбрал и продумал сюжет своей малой эпопеи.
А вот что Великий инквизитор говорит об этих искушениях у Достоевского: «Если было когда-нибудь на земле совершено настоящее, громовое чудо, то это в тот день, в день этих
трех искушений. Именно в появлении этих трех вопросов и
заключалось чудо. Если бы возможно было помыслить, лишь
для пробы и для примера, что эти три вопроса Страшного
Духа бесследно утрачены в книгах и что их надо восстановить,
вновь придумать и сочинить, чтобы внести опять в книги, и
для этого собрать всех мудрецов земных – правителей, первосвященников, ученых, поэтов – и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру события, но и выражали бы, сверх
того, в трех словах, в трех фразах человеческих всю будущую
историю мира и человечества – то думаешь ли Ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать
хоть что-нибудь подобное по силе и по глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены Тебе тогда
могучим и умным Духом в пустыне?… Ибо в этих трех вопросах
как бы совокуплена в одно целое и предсказана вся дальнейшая история человеческая, – и явлены три образа, в которых
сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле».
Как видим, для Достоевского в отличие от Милтона искушения Христа важны уже не столько как начало Его искупи-
ИскушенИе ХрИста в пустыне
тельного подвига, но как некая историко-философская конструкция, объясняющая противоречия человеческой природы. Здесь пути писателей расходятся.
Об искушениях Христа в пустыне рассказывают только
два евангелиста, Матфей и Лука. Первый из них, Матфей, пишет: «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола, и, постившись сорок дней и сорок ночей,
напоследок взалкал. И приступил к Нему искуситель и сказал:
если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: «не хлебом одним будет жить
человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих». Потом
берет Его диавол в святый город и поставляет Его на крыле
храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз; ибо
написано: «Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». Иисус
сказал ему: написано также: «не искушай Господа Бога твоего».
Опять берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам
Тебе, если падши поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему:
отойди от Меня, сатана; ибо написано: «Господу Богу твоему
поклоняйся и Ему одному служи». Тогда оставляет Его диавол –
и се, Ангелы приступили и служили Ему» (4: 1–11).
Лука дает немного другую версию: «Иисус, исполненный
Духа Святого, возвратился от Иордана и поведен был Духом в
пустыню. Там сорок дней Он был искушаем от диавола и ничего не ел в эти дни; а по прошествии их напоследок взалкал.
И сказал Ему диавол: если Ты Сын Божий, то вели этому камню
сделаться хлебом. Иисус сказал ему в ответ: написано, что не
хлебом одним будет жить человек, но всяким словом Божиим. И возвед Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему диавол:
317
318
ИскушенИе ХрИста в пустыне
Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она
предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое. Иисус сказал ему в ответ: отойди от
Меня, сатана; написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и
Ему одному служи». И повел Его в Иерусалим, и поставил Его на
крыле храма, и сказал Ему: если Ты Сын Божий, бросься отсюда
вниз; ибо написано: «Ангелам Своим заповедает о Тебе сохранить Тебя; и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень
ногою Твоею». Иисус сказал ему в ответ: сказано: «не искушай
Господа Бога твоего». И окончив все искушение, диавол отошел от Него до времени» (4: 1–13).
Поскольку самый ранний по времени евангелист Марк
почти ничего не говорит об искушениях Христа в пустыне
Матфей и Лука, во многих других случаях опиравшиеся на
Марка, здесь, очевидно, использовали какой-то другой источник, скорее всего некую устную единицу предания, которую
каждый из них изложил по-своему. Можно предположить, что
для Матфея, стремившегося систематизировать учение Христа, обозначив ветхозаветные корни, важно было просто рассказать об искушениях, дав соответствующие отсылки на Ветхий Завет. (Эти отсылки, впрочем, скорее всего, были и в источнике евангелиста.) Первый же историк христианства, Лука,
грек по рождению, особо заботившийся, подобно античным
историкам, о форме повествования, мог поменять порядок
искушений, приведенный Матфеем, сочтя, что искушение «на
крыле храма» в Иерусалиме является более выгодной в художественном отношении кульминацией всего рассказа.
Разумеется, это всего лишь предположение, и вряд ли ктонибудь из серьезных библеистов возьмет на себя смелость
1
,
1
Марк ограничивается лишь следующими словами: «Немедленно после того
Дух ведет Его в пустыню. И был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями; и Ангелы служили Ему» (Мк. 1: 12–13).
ИскушенИе ХрИста в пустыне
безоговорочно решить, почему порядок искушений у Матфея
и Луки не совпадает, хотя совершенно явно, что они использовали общий источник. Для нас важно другое. Милтон, прекрасно знавший евангельский текст в подлиннике, предпочел версию Луки, а Достоевский выбрал Матфея. Однако при этом независимо от порядка изложения искушение властью над всеми
царствами вселенной стало для обоих писателей главным.
Время действия «Возвращенного рая» и «Легенды» не совпадает. В эпопее Милтона события разворачиваются в Палестине в I веке н. э. и внешне соответствуют новозаветному
сюжету. Иными словами, поэт, опираясь на сюжетную канву
Евангелия от Луки, рассказывает об искушениях Христа в пустыне, но предлагает при этом собственную интерпретацию
событий.
Иное дело Достоевский. Действие «Легенды о Великом
инквизиторе» происходит в Испании ХVI века, в душной Севилье, «в самое страшное время инквизиции, когда во славу
Божию в стране ежедневно горели костры». И рассказывает
Достоевский не о самих искушениях Христа, но о том, как Великий инквизитор пытается «исправить» подвиг Иисуса, дав
свой ответ на три вопроса, предложенные «страшным и умным Духом, Духом самоуничтожения и небытия».
Первое искушение у обоих писателей одно и то же. Следуя
Луке, Милтон переносит Христа с берега Иордана в пустыню,
напоминающую, впрочем, больше уединенную опушку английского леса, где можно собрать хворост, чтобы согреться
от холода, чем знойные пески Палестины. Здесь Сатана, обернувшись старцем в «убогом вретище», предлагает Христу превратить камни в хлебы. Но Иисус, быстро поняв, кто Его искушает, отвергает предложение Сатаны. Ведь в библейской
книге «Второзаконие» Бог сказал: «не одним хлебом живет
319
320
ИскушенИе ХрИста в пустыне
человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа, живет
человек» (8: 3).
Смысл этого искушения у Милтона вовсе не в том, что
Христос сразу же победил грех чревоугодия, как думают некоторые толкователи. Сатана в поэме более изобретателен и
коварен. Он внушает Иисусу сомнение в Божием промысле и в
конечном счете – неверие в Бога. Именно так трактовали это
искушение Кальвин и некоторые протестантские богословы
Таким образом, утоление голода здесь только средство для достижения цели, а хлеб имеет то же значение, что и запретный
плод в раю. Недаром же Христос отвечает Сатане:
Неверие ли хощешь Мне внушить?
Многих критиков смутила легкость, с которой Христос
Милтона отверг искушение, видимое отсутствие у Него всяких
колебаний и внутренней борьбы, за что они порой достаточно
сурово судили поэта. Думается, они не до конца поняли его замысел, который можно объяснить, лишь сопоставив обе эпопеи.
К моменту создания «Потерянного рая» Милтон уже давно
продумал свое отрицательное отношение к строгому детерминизму кальвинистской доктрины, допускавшей спасение
лишь немногих избранных, и занял позиции, близкие более
либерально настроенным арминианам. Последователи этого
возникшего в Голландии движения в противовес кальвинистам
учили, что ко спасению призваны все верующие, а власть Бога
совместима со свободой выбора человека, чье достоинство
немыслимо без свободной воли. В «Потерянном рае» Милтон
психологически убедительно показал, как первые люди Адам
1
.
1
A Variorum Commentary on The Poems of John Milton, v. 4, L., 1975. Р. 24.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]