Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
ИскушенИе ХрИста в пустыне
и Ева, пользуясь свободой воли и подчинив разум чувству, совершили первородный грех.
Но идти тем же путем в «Возвращенном рае» поэт не счел
для себя возможным. Ведь для него как для верующего христианина подлинная свобода парадоксальным образом была заключена в послушании Богу и в жизни по Его законам, а без
Бога свобода становилась своеволием и оборачивалась рабством греху, что и произошло с Адамом и Евой после вкушения
запретного плода. И здесь Иисус явно противопоставлен Адаму. Нравственный выбор для Христа прост и ясен именно потому, что Свою волю Он полностью подчинил воле Бога Отца
и тем обрел истинную свободу, так что никаких колебаний и
сомнений у Него и быть не должно.
Проблема свободы является главной и для Достоевского.
Но то, что английский поэт рассматривает в богословском
плане (а это было весьма актуально для раздираемой религиозными смутами Англии ХVII века), русский писатель переводит в историко-философский ракурс, соответствующий менталитету конца ХIХ столетия. Великий инквизитор, пытаясь
«исправить» подвиг Христа, утверждает, что бремя свободы
непосильно для маленького и слабого человека, что оно и не
нужно «вечно порочному и вечно неблагодарному людскому племени» и что человек будет рад передать свою свободу в
руки того, кто накормит его. Обращаясь ко Христу, инквизитор говорит: «Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками,
с каким-то обетом свободы, которого они в простоте своей и в
природном бесчинстве своем не могут и осмыслить, которого
боятся они и страшатся, ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы!
А видишь ли сии камни в этой нагой и раскаленной пустыне?
Обрати их в хлеба, и за Тобой побежит человечество, как стадо,
321
322
ИскушенИе ХрИста в пустыне
благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что Ты
отымешь руку Свою и прекратятся им хлебы Твои».
Многие, и в том числе Н.А. Бердяев, увидели здесь критику набиравших силу в конце ХIХ века социалистических идей,
«социализма, как религии, как замены хлеба небесного хлебом
земным»
1
. Известный повод для такого отождествления дают
и слова самого Достоевского, который в 1876 году в одном из
писем сказал: «Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде
устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает
науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно – нищета, борьба за существование…»
2
Но на самом деле мысль Достоевского в «Легенде» глубже и шире. Великий инквизитор, поддержав предложение
Сатаны обратить камни в хлебы, упраздняет не только повеление Бога Отца (Второзаконие 8: 3), но и евангельскую заповедь блаженства: «Блаженны алчущие и жаждущие правды,
ибо они насытятся» (Мф. 5: 6). Инквизитор уверен, что сытые
рабы не будут алкать и жаждать правды. Отказавшись от хлеба небесного во имя хлеба земного, человек откажется и от
своего духовного начала, важнейшим компонентом которого
является свобода, и превратится в животное, в то самое «стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее», о
котором инквизитор и говорит Христу. А это уже цель любого
тоталитарного государства, какой бы идеологией оно ни прикрывалось (будь то военно-полицейский социализм, фашизм,
исламский фундаментализм или нечто другое). И здесь Достоевский действительно оказался пророком, предвидевшим
катастрофы ХХ века.
1
Бердяев Н.А. Из книги «Новое религиозное сознание и общественность» //
О Великом инквизиторе. Достоевский и последующие. М., 1991. С. 225.
2
Достоевский Ф.М. Полное собр. соч.: В 30 т. Л., 1986. Т. 29 (2). С. 85.
ИскушенИе ХрИста в пустыне
Как было отмечено, порядок, в котором расположены второе и третье искушения у Милтона и Достоевского, не совпадают, но поскольку искушение властью над всеми царствами вселенной является главным для обоих писателей, мы обратимся
сначала к искушению на вершине храма в Иерусалиме. У Милтона это третье и последнее искушение Христа, Который уже
прошел самое трудное испытание. И вот теперь Сатана, «словно
иппогриф / Бескрылый, поднял в воздух и понес» Иисуса, поставив Его на вершине храма и предложив спрыгнуть вниз. Но
Рек Иисус: «Негоже искушать
Всевышнего». Изрек – и устоял,
А Сатана повергся, поражен…
Здесь Милтон отошел от оригинала. В Евангелии от Луки
крыло храма, куда Сатана поставил Иисуса, – это, скорее всего,
некое возвышенное ровное место, откуда проповедники обращались к пастве1. Отсюда, конечно, можно было спрыгнуть
и разбиться, но при желании легко было и спуститься вниз.
У Милтона же Сатана поместил Иисуса на вершине храма, где
обычный человек не может устоять. Однако Иисус совершил
невозможное – Он устоял. Благодаря вере и послушанию Христа произошло чудо, которое в «Возвращенном рае» венчает
собой подвиг Иисуса и знаменует поражение Сатаны:
323
Пал Сатана; и шаровидный огнь –
Сонм ангелов – как молния слетел;
И ангелы, на крылья взяв легко
Спасителя, как на пернатом ложе,
Его сквозь воздух ласковый несли…
1
The One Volume Bible Commentary. N.Y., 1936. Р. 633. См. об этом также в коммен-
тариях Джона Кэри к: Milton John. Complete Shorter Poems. L. , 1997. Р. 507.
324
ИскушенИе ХрИста в пустыне
В Евангелии от Матфея сказано лишь, что «Ангелы приступили и служили Ему» (4: 12). В «Возвращенном рае» на деле происходит еще и предсказанное в 90-м псалме чудо, которым Сатана и пытался соблазнить Христа. Божественное вторгается в
обыденную жизнь, сверхъестественное проникает в естественное, и чудо наглядно являет природу Христа как Богочеловека,
которая в «Возвращенном рае» становится окончательно очевидной именно теперь и именно благодаря этому чуду.
У Достоевского, как и у евангелиста Матфея, искушение
на крыле храма – это второе искушение Христа, и чудо здесь
тоже играет важную, хотя и не основную роль. Для инквизитора главной по-прежнему остается свобода, но теперь это
уже свобода совести, ибо старец в грубой монашеской рясе
понимает, что одного хлеба людям все-таки мало и духовное
начало в них не так-то просто истребить. Потому он заявляет: «Овладеет свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть… Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только
жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе,
для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его все были
хлебы». Для инквизитора есть только три силы на земле, которые способны победить и пленить совесть, – это чудо, тайна и
авторитет. Иисус как раз и отверг их, отказавшись броситься
вниз и тем самым умножив бремя людской свободы. «Мы исправили подвиг Твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели, как стадо, и что
с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им
столько муки», – заключает инквизитор.
Тут налицо, казалось бы, важное противоречие между
Милтоном и Достоевским. У Милтона Христос, устояв на вершине храма, совершает чудо, открывая Свою истинную при-
ИскушенИе ХрИста в пустыне
роду Богочеловека, а у Достоевского, по крайней мере, согласно интерпретации инквизитора, Иисус чудо отвергает.
Дело, однако, в том, что писатели имеют в виду разного
рода чудеса. У Милтона, который следует евангельской трактовке, это первое чудо Христа, случившееся еще до чуда в Кане
Галилейской. Евангельские чудеса (будь то исцеление больных,
воскрешение мертвых, изгнание бесов или укрощение стихий),
укрепляя веру, служат свидетельством проникновения божественного в земное, своеобразного прорыва из мира благодати
в мир природы, и являют Христа как Царя грядущего Царства
Небесного. (Несколько таких чудес Христос совершает и в «Легенде» до Своего ареста.) Вместе с тем эти чудеса не носят принудительного характера, оставляя человеку свободу выбора.
Это прекрасно понимает и инквизитор, который говорит Христу, что Тот не сошел с креста потому, что «не захотел поработить человека чудом и жаждал свободной веры, а не чудесной».
Но именно такая «чудесная» вера и нужна инквизитору.
Его чудеса должны вызвать у людей «рабские восторги невольника перед могуществом, раз навсегда его ужаснувшим».
Подобные чудеса не имеют ничего общего с проникновением божественного в земное, но носят сугубо земной характер,
они сродни фокусам или тем лжечудесам, которые, согласно
«Откровению Иоанна Богослова», будет творить Антихрист.
Аналогичным образом инквизитор извращает и понятие тайны. Она важна для него не как часть божественного
замысла, но как чисто земное средство усыпления человеческой совести и порабощения разума. «…И мы вправе проповедовать тайну, – говорит инквизитор, – и учить их (людей. – А.Г.), что не свободное решение сердец их важно и не
любовь, а тайна, которой они должны повиноваться слепо,
даже мимо их совести».
325
326
ИскушенИе ХрИста в пустыне
Смысл третьей силы, авторитета, инквизитор не раскрывает, но очевидно, что она сродни двум первым, и авторитет
в его понимании опирается не на Божественную волю, как у
Христа, а на чисто человеческую, руководствующуюся не благом, но произволом. «Неужели мы не любим человечества, –
говорит старец, – столь смиренно осознав его бессилие, с любовью облегчив его ношу и разрешив слабосильной природе
его хотя бы и грех, но с нашего позволения?» То есть опятьтаки не нарушение божественной заповеди, но личный выбор
инквизитора определяет норму греха и добродетели. Логика
рассуждений инквизитора прозрачна. Именно такой чисто
формальный авторитет, определяющий норму греха и добродетели, а по сути своей отрицающий Бога, лучше всего может
усыпить совесть людей.
Рассказ о главном искушении Христа, когда Сатана предложил Ему власть над всеми царствами вселенной и славу их,
занимает в «Возвращенном рае» самое большое место и делится на ряд эпизодов. Все попытки Сатаны основаны на том, что
он думает, будто Иисус стремится к земной власти и славе, но
Его царство «не от мира сего», и потому Он каждый раз рушит
коварные замыслы Архиврага.
Ценности мира сего, которыми Сатана пытается соблазнить Христа, расположены как бы по восходящей шкале, от
низшего к высшему. Череда искушений начинается с поражающего взор своим великолепием пира, роскошь которого
не соблазняет Христа. Отвергает Иисус и искушение богатством, которое является лишь «прахом», и соблазн мирской
славы. Христос побеждает также и соблазн военной мощи,
как у властителей парфянского царства, и искус политической власти, как у римских императоров. Такая мощь и такая
власть способны лишь
ИскушенИе ХрИста в пустыне
Избить, разграбить, сжечь, поработить,
В полон увесть иноплеменный люд,
Свободы много более достойный,
Чем одолевший враг, что по себе
Руины токмо всюду оставлял,
Ничтожа труд веков…
И тогда Сатана изобретает новый изощренный соблазн,
которого нет в источниках, но который, несомненно, очень
волновал самого Милтона, до конца дней сохранившего приверженность ценностям христианского гуманизма. Это мудрость греческой цивилизации, являющая собой для автора
поэмы высшую форму мирской власти и славы. Христос отвергает и этот соблазн, ибо настоящую мудрость дарует лишь
познание христианского Бога, во много раз превосходящее
«природную» мудрость язычников-греков. В памфлете «О воспитании» Милтон писал: «Цель… учения состоит в том, чтобы
уврачевать раны первородного греха и обрести истинное знание Бога и на основе этого знания любить Его, подражать Ему
и, насколько возможно, стать подобным Ему, стяжав истинную
добродетель, которая в соединении с небесной благодатью
веры являет собой высшее совершенство»
1
.
Речь здесь вовсе не идет об отказе Милтона от питавшей
все его творчество античной культуры, но о должном приоритете ценностей. Античная мудрость может быть полезной
лишь тем, кто, зная истинного Бога, понимают, как ее использовать, не делая из нее кумира. И она уж никак не может быть
средством для достижения царской власти и славы, что и предлагает Христу Сатана. Принять ее на таких условиях Иисус, чье
царство не от мира сего, не может и не должен.
1
Milton John. The Complete Poetry and Selected Prose. N. Y., 1950. Р. 664.
327
328
ИскушенИе ХрИста в пустыне
В противовес милтоновскому Иисусу Великий инквизитор, «исправляя» подвиг Христа, как раз и стремится создать царство «от мира сего». При этом инквизитор открывает
Иисусу, что он уже давно не с Ним, а с Его искусителем Сатаной: «Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что Ты
с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал Тебе, показав все царства земные: мы взяли от него Рим
и меч Кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями
едиными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к
последнему окончанию».
Казалось бы, старец говорит о претензиях римско-католической церкви на всемирное господство. Однако смысл искушения инквизитора и на этот раз шире и глубже, что прекрасно сразу же понял Алеша, сказавший брату, что это не весь
Рим, а лишь «худшее из католичества, инквизиторы, иезуиты».
В рассказе инквизитора о его земном царстве снова и с
еще большей ясностью возникает звериный оскал тоталитарной власти, тот «бесспорный общий и согласный муравейник», где люди, подавив в себе высшее духовное начало
свободы, окончательно превратятся в послушных скотов,
«станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам
в страхе, как птенцы к наседке… Ибо кому же владеть людьми,
как не тем, которые владеют их совестью и в чьих руках хлебы их. Мы и взяли меч Кесаря, а взяв его, конечно, отвергли
Тебя и пошли за ним».
В этом сатанинском царстве «от мира сего» все будут
счастливы под угрозой меча, кроме немногих избранных,
управляющих остальными. Они-то и возьмут на себя «проклятие познания добра и зла». Все же остальные «тихо угаснут во
имя Твое и за гробом обрящут лишь смерть… Ибо если б было
что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как они».
ИскушенИе ХрИста в пустыне
Как видим, хваленая любовь инквизитора к людям, ради
которой он и хочет построить свое царство, на деле оборачивается полным презрением и абсолютным попранием всего,
что поднимает человека над обычным насекомым, трудолюбивым и послушным муравьем. В этом муравейнике господствует новая, не имеющая ничего общего с библейскими заповедями нравственность, и люди, не зная добра и зла, по приказу свыше плачут и смеются, работают и отдыхают, а в награду
за хорошее поведение получают жен и любовниц.
Здесь контраст Христа и инквизитора обозначен особенно явно. (Вспомним, что Милтон в «Потерянном рае» постоянно противопоставляет Мессию и Сатану.) Любовь Христа обращена к индивидуальному человеку; она возвышает его, отрывая от грубой материальной стихии, освещая всю его жизнь
и приобщая его к Царству Небесному. Оборачивающаяся холодным презрением, любовь инквизитора за поставленной
целью достигнуть счастья насилием не видит конкретного
человека, принижая его и полностью погружая его в стихию
грубой материи. Царство Небесное, где торжествует свобода
духа, противопоставлено здесь земному царству инквизитора,
где бал правит насилие и произвол.
Вместе с тем сам образ «общего и согласного муравейника», где все будут насильно счастливы, венчающий придуманную инквизитором реформу подвига Христа, совершенно очевидно притчеобразен и может иметь много смыслов. Двадцатый век наглядно открыл его тоталитарную модель в нескольких разновидностях, но, как прочтут его люди конца ХХI века,
мы не знаем. Быть может, тогда апокалиптическая фигура блудницы, сидящей на звере и держащей в своих руках тайну, о которой упоминает инквизитор, откроет свои новые, пока еще
неизвестные черты, хотя и очень не хотелось бы в это верить.
329
330
ИскушенИе ХрИста в пустыне
Итак, без свободы человек не может остаться человеком.
Эта мысль в равной мере близка и Милтону и Достоевскому,
хотя они по-разному раскрывают ее. Милтон, детально развивший ее в «Потерянном рае», здесь повернул ее в новом ракурсе, рассказав о подвиге Христа, Чья воля совпадает с волей
Бога Отца. Но если перевести сюжет «Возвращенного рая» из
легендарно-библейского в конкретно-исторический план, как
это и делали современники поэта, проецировавшие библейские события в современность и соотносившие их с самими
собой, то перед нами окажется утопия, ибо воля Бога и воля
человека совпадает лишь в редких случаях, как у Христа или
святых, а для всех остальных это, скорее, идеал, который надо
искать и к которому нужно стремиться. Достоевский же в речах инквизитора об «исправлении» подвига Христа свободу
отверг, создав одну из самых ярких в истории литературы антиутопий, которая и сегодня звучит так же актуально, как и в
конце ХIХ века.
Однако антиутопией муравейника смысл «Легенды»,
конечно же, не исчерпывается, поскольку инквизитору тут
противостоит Христос, как Он противостоит Сатане в «Возвращенном рае», и это противостояние движет сюжет обоих
произведений.
Сатана «Возвращенного рая» сильно отличается от своего предшественника из «Потерянного рая». В нем нет ни былого титанизма, ни яркого и демагогического красноречия.
Он фигура гораздо более мелкая, персонаж не космического,
а скорее земного масштаба, с самого начала сомневающийся
в своей победе и боящийся потерпеть поражение. В сравнении с «Потерянным раем» изменился и облик победоносного
и жертвенного Мессии. Упомянутые выше антитринитарные
воззрения Милтона, ощутимые уже в первой эпопее, здесь еще
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]