Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
византийское, он написал много позже русского поэта – только
в 1926 году. Впечатления от мозаик Равенны долго бродили в его
сознании, но понадобился еще и визит в Сицилию в 1924 году,
где он увидел аналогичные памятники византийского периода,
и интенсивное чтение книг по искусству Византии, прежде чем
он взялся за перо. Так родилось «Плавание в Византию», вошедшее в книгу стихов Йейтса под названием «Башня» (1928).
Йейтс не знал русского языка и, скорее всего, был не знаком с «Итальянскими стихами» Блока. Тем не менее между «Равенной» и «Плаванием в Византию» можно провести ряд параллелей. Некоторые из них заметны сразу же, другие требуют
объяснения.
В 20-е годы прошлого столетия в жизни Йейтса все складывалось, казалось бы, наилучшим образом. Он стал всемирно
известным поэтом и драматургом, получившим в 1923 году Нобелевскую премию в области литературы – а ведь на нее вместе с ним тогда же претендовали Рильке и Томас Манн! Далеко
позади остался период юношеского увлечения прерафаэлитами и близость к символистам «конца века». Йейтс теперь обрел
другую, зрелую, близкую модернизму манеру письма. Вместе с
Э. Паундом и Т.С. Элиотом (на самом деле даже раньше их) он
открыл новые горизонты англоязычной поэзии XX века. Его
родина, Ирландия, за свободу которой он долгие годы сражался пером, пытаясь создать национальную литературу и театр,
наконец-то обрела независимость. Ирландское государство,
воздав должное своему лучшему поэту, сделало его сенатором
и почетным доктором Дублинского университета. Йейтса часто приглашали для выступления с лекциями в разные города
Европы и Америки, где его высоко ценили. После долгих лет
одинокой жизни и неразделенной любви он наконец удачно
женился и у него родились дети.
431
432
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
И тем не менее душевное состояние Йейтса в момент сочинения «Плавания в Византию» во многом напоминало чувства Блока перед поездкой в Италию. Ему тоже хотелось бежать из Ирландии.
Вскоре после окончания гражданской войны и провозглашения Ирландии независимым государством Йейтсу, как
и многим его современникам, стало ясно, что надежды на
возрождение страны, которые долгие годы вдохновляли сражавшихся за ее независимость патриотов, не сбылись. Былые
мессианские чаяния, связанные с родиной, полностью рухнули. Ирландия по-прежнему осталась маленькой провинцией
на задворках Европы, экономическим и культурным доминионом. Как выяснилось, идеалы социальной справедливости,
равно как и мечты о новом, небывалом расцвете культуры не
имели ничего общего с грубой прозой жизни республики, где
откровенно воцарился еще более воинственный, чем ранее,
дух буржуазного предпринимательства и господство фанатической непримиримости мнений. Обретя власть, недавние
рьяные борцы за свободу стали теперь не менее рьяными ее
гонителями. Выражаясь словами Блока, Ирландию тоже окутала «всеевропейская желтая пыль».
Поняв это, некоторые талантливые писатели (Шон О’Кейси
и Джеймс Стивенс, например) навсегда покинули родину, избрав добровольное изгнание. Йейтс остался дома. Но жить в
душной атмосфере Ирландии было трудно даже и первому ее
поэту. Вскоре после публикации «Башни», куда вошло «Плавание
в Византию», Йейтс сказал в одном из писем: «Перечитав «Башню», я был поражен горечью ее стихов, и мне захотелось пожить
вне Ирландии, чтобы обрести новое вдохновение. Но эта горечь
придала силу книге, и она лучшая из написанных мною книг»
1
.
1
Unterecker J. A Reader’s Guide to William Butler Yeats. N.Y., 1959. P. 170.
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
Бегство из Ирландии в «Плавании в Византию» – это только мечта, которая воплотилась в поэзии. Надев присущую его
поздним стихам маску немощного старца, чье воображение
живет ярко бурлящей жизнью, Йейтс отправляется в мысленное путешествие в Византию, искусство которой уже давно
волновало его воображение.
Незадолго до сочинения стихотворения в книге «Видение» (первый вариант – 1925 год), пространно излагавшей
суть его теософских воззрений, где малому кругу бесконечных
перевоплощений человеческих душ
1
соответствовал большой
круг постоянной смены цивилизаций, Йейтс уже объяснился
в любви к византийскому искусству. Внутри этой «системы»
Византия стала частью грандиозного мифа истории, который
возник в позднем творчестве Йейтса. Поэт писал:
«Мне кажется, что если бы мне подарили месяц жизни в
одной из прошедших эпох и разрешили провести его, где я
захочу, я выбрал бы Византию незадолго до того, как Юстиниан открыл собор Святой Софии и закрыл Академию Платона. Мне кажется, я смог бы найти где-нибудь в маленьком
винном погребке какого-нибудь философа-мозаичиста, и он
ответил бы на все мои вопросы, поскольку потустороннее
было ближе ему, нежели даже Плотину, ибо его филигранное мастерство превращало то, что являлось орудием власти
князей и духовенства и служило поводом для кровавых смут
черни, в прекрасный гибкий образ, подобный совершенному
человеческому телу.
Мне кажется, что в ранней Византии, как, наверное, никогда до или после этого в анналах истории, религиозная,
433
1
Стоит заметить в этой связи, что и Блока тоже интересовала идея перевоплощений, которую он обыграл в итальянском цикле в стихотворении «Слабеет
жизни гул упорный».
434
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
эстетическая и обыденная жизнь слились в единое целое,
позволив архитекторам и ремесленникам – хотя, быть может, и не поэтам, так как язык служил орудием религиозной
полемики и должен был стать абстрактным, – разговаривать
с массами и избранными одинаковым образом. Художник,
ремесленник, изготовлявший мозаики или чеканивший золото и серебро, иллюстратор Священного Писания почти
утратили свою индивидуальность, возможно, почти отрешились от своей личной задачи, углубившись в общий замысел,
а он открывался мысленному взору всего народа. Они могли
копировать из старинных Евангелий иллюстрации, казавшиеся им не менее священными, чем сам текст, но вплетали
их в общий ансамбль – труд многих, который казался трудом одного человека и который превращал здание, картину,
узор, металлическую инкрустацию ограды или светильника
в единый образ; и этот образ, это откровение их невидимого
учителя, обладал благородством искусства греков, всегда изображавших Сатану полубожественным Змеем, а не рогатым
пугалом дидактического Средневековья.
Аскет, которого в Александрии называли «атлетом Бога»,
занял место тех греческих атлетов, чьи статуи были расплавлены или разбиты или стояли заброшенные среди кукурузных
полей, а фон вокруг него исполнился немыслимого блеска, который мелькает под нашими закрытыми веками, когда мы уже
не спим, но еще и не проснулись – не картина земного мира,
но видение сомнамбулы. Даже выдолбленный зрачок глаза,
когда сверло движет рука византийского резчика по слоновой
кости, подвергается сомнамбулическому преображению, так
как его глубокая впадина на фоне легких линий, его механическая окружность в сравнении с ритмичными и как бы текучими очертаниями всего рисунка, придает святому или ангелу
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
вид огромной птицы, взирающей на чудо. Мог ли какой-нибудь
визионер того времени, проходя под сводами собора, названного с таким нетеологическим благолепием «Святой Мудростью», может ли какой-нибудь человек, которого посещают
видения сейчас, блуждая среди мозаик Равенны или Сицилии,
не узнать одного из образов, являвшихся ему сквозь закрытые
веки? Мне кажется, что именно Тот, Кто среди общин ранних
христиан был немногим более изгнателя бесов, в Своем восхождении к образу полного Божества и сделал возможным
это растворение в сверхъестественном блеске, эти стены с их
мерцающими кубиками синего, зеленого и золотого цвета»
1
.
Йейтс воспринимал культуру Византии как художник-поэт, а не как ученый. Он был мало знаком с литературой страны,
чем объясняется некоторая неточность ее оценки. Еще во второй половине IV века знаменитые богословы каппадокийской
школы (Василий Великий, Григорий Богослов и Григорий
Нисский) воспользовались для религиозной полемики, в которой формулировались основы церковного вероучения, богатейшим наследием древнегреческой литературы, приспосабливая его к нуждам нового времени. Их язык никак нельзя
назвать абстрактным; напротив, он весьма точен, выразителен,
а порой (у Григория Богослова) и необычайно поэтичен. Эта
утонченная классическая традиция продолжала развитие и в
век Юстиниана, как в светской, так и в церковной литературе.
Но в VI веке расцвела и другая традиция, которая, по мнению
специалистов, соответствовала «таким органичным проявлениям новой эстетики, как церковь Св. Софии»
2
. Это народная
литургическая поэзия, лучший представитель которой – Роман Сладкопевец.
1
Yeats W.B. A Vision. P. 279–281.
2
История Византии. М., 1967. Т. 1. С. 426.
435
436
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
Зато византийское искусство Йейтс чувствовал гораздо лучше. Мозаики, увиденные им в Равенне и Сицилии с «их
мерцающими кубиками синего, зеленого и золотого цветов»
поразили его воображение, заставив заняться изучением искусства Византии.
Картина Византии, нарисованная Йейтсом, в известной
мере отражала истинное положение вещей. Средневековое
общество Византии было максимально централизовано, и автократия императоров, господствовавшая там, имела ярко выраженный религиозный характер. Религиозному началу была
подчинена и духовная жизнь страны, а деятельность художников строго регламентирована. В.Н. Лазарев в «Истории византийской живописи» писал по этому поводу так: «Византийский художник находился на нижних ступенях общественной
иерархии, и поэтому он как бы говорил словами Иоанна Дамаскина: «Я ничего не скажу о себе». Творческий акт носил совершенно безличный характер. В глазах византийца он был всецело связан с божественным наитием… Художник рассматривался не как творец индивидуальных ценностей, а как выразитель сверхличного сознания, занимавший в государственном
организме место такого же исполнителя божественной воли,
каким был любой подданный византийской империи»
1
.
Русскому читателю образ Византии у Йейтса может напомнить несколько утопическую концепцию искусства Средних веков Л. Толстого, согласно которой деятельность художников была «истинным и общим всему народу»
2
делом. У английских же читателей мысли Йейтса должны были вызвать
неизбежные ассоциации с Рёскином и Моррисом. С идеями
этих мыслителей, близких поэту в молодости, была связана
1
Лазарев В.Н. История византийской живописи. М., 1947. Т. 1. С. 17–18.
2
Толстой Л.Н. О литературе. М., 1955. С. 362.
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
утопическая картина прекрасного будущего аграрной Ирландии, где духовная культура станет доступной всем людям, которую Йейтс нарисовал для своих слушателей в Нью-Йорке в
1904 году. Ход времени разрушил эту утопию, и поэт уже давно
перестал верить в мессианскую избранность своего народа.
Но идеалы гармонического общества, где массы и избранные
жили единой духовной и общественной жизнью, все еще продолжали волновать Йейтса. Он предвидел возможность торжества этих идеалов в период расцвета новых, грядущих цивилизаций, которые придут на смену нынешней, вступившей,
как он полагал, в эпоху упадка. Но это, разумеется, было делом
отдаленного и весьма туманного будущего. А пока, следуя примеру многих поэтов-романтиков, Йейтс перенес эти идеалы в
прошлое и связал с Византией.
Однако это не исчерпывало многозначного облика Византии в его поэзии. Сам характер византийского искусства
подсказывал поэту дальнейшую модификацию образа Византии. Несколько лет спустя, снова обратившись к той же теме,
Йейтс сказал: «Я пытаюсь писать о состоянии моей души, потому что старик должен готовиться к смерти, и некоторые
мысли по этому поводу я уже высказал в стихотворении, названном «Плавание в Византию». Когда ирландцы иллюминировали Библию и выделывали инкрустированные драгоценными камнями посохи епископов, которые сейчас хранятся
в Национальном музее, Константинополь был центром европейской цивилизации и источником ее религиозной философии, поэтому я и символизирую поиски духовной жизни
путешествием в этот город»
1
.
И действительно, обобщенно-спиритуалистическое по
своей манере искусство Византии, стремившееся не к подра-
1
Jeffares N.A. A Commentary on the Collected Poems of W.B. Yeats. L., 1968. P. 253–254.
437
438
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
жанию природе и не к воспроизведению окружающего мира,
но к передаче трансцендентных идей, к постижению Божественного откровения, как нельзя лучше отвечало намерениям поэта. Иоанн Дамаскин писал: «Если к тебе придет один из
язычников, говоря: Покажи мне твою веру… ты отведешь его
в церковь и поставишь перед разными видами священных
изображений»
1
. Йейтс очень тонко ощутил этот обобщенноспиритуалистический характер искусства Византии, заметив,
что «потустороннее было ближе византийскому мозаичисту,
чем Плотину». Описывая же византийские мозаики, Йейтс выделил две их важнейшие особенности – знаменитый золотой
фон, окружавший фигуры святых, и особое выражение ликов
икон, придававших «Святому или Ангелу вид огромной птицы,
взирающей на чудо». И золотой фон, и выражение ликов святых служили все той же цели – максимально приблизить человека к потустороннему. Золотой фон – символ нетварного
фаворского света – как бы отгораживал изображения святых
от бренного мира, приобщая их к миру идеальному, лишая
фигуры тяжести и придавая им бесплотный характер. Главной
деталью такой фигуры становилась голова святого, его лицо и
устремленный в пространство взор, которые помогали молящимся постичь сверхъестественное.
Противопоставление земного небесному, тленного вечному, которое играло такую большую роль в византийской
живописи, послужило основой, на которой Йейтс и построил «Плавание в Византию». Само же плавание (путешествие)
служит здесь метафорой духовного преображения поэта, его
перерождения благодаря встрече с бессмертным искусством
прошлого.
1
Лазарев В.Н. Указ. соч. С. 18.
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
I
Тут старым нет пристанища. Юнцы
В объятьях, соловьи в самозабвенье,
Лососи в горлах рек, в морях тунцы –
Бессмертной цепи гибнущие звенья –
Ликуют и возносят, как жрецы,
Хвалу зачатью, смерти и рожденью;
Захлестнутый их пылом слеп и глух
К тем монументам, что воздвигнул дух.
II
Старик в своем нелепом прозябанье
Схож с пугалом вороньим у ворот,
Пока душа, прикрыта смертной рванью,
Не вострепещет и не воспоет –
О чем? Нет знанья выше созерцанья
Искусства нескудеющих высот:
И вот я пересек миры морские
И прибыл в край священный Византии.
439
III
О мудрецы, явившиеся мне,
Как в золотой мозаике настенной,
В пылающей кругами вышине,
Вы, помнящие музыку вселенной! –
Спалите сердце мне в своем огне,
Исхитьте из дрожащей твари тленной
Усталый дух: да будет он храним
В той вечности, которую творим.
440
Золотые моЗаики Равенны: Блок и ЙеЙтс
IV
Развоплотясь, я оживу едва ли
В телесной форме, кроме, может быть,
Подобной той, что в кованом металле
Сумел искусный эллин воплотить,
Сплетя узоры скани и эмали, –
Дабы владыку сонного будить
И с древа золотого петь живущим
О прошлом, настоящем и грядущем.
(Перевод Г. Кружкова)
Горечь ирландских раздоров подспудно сквозит уже в
первой фразе стихотворения – «Тут старым нет пристанища». Но Ирландия прямо не названа здесь – Йейтс прощается
в первой строфе вообще с царством всего бренного и преходящего. При этом, однако, сам посюсторонний мир с его беспрерывным круговоротом рождений и смертей, где нет места
высшим духовным ценностям, исполнен поистине завораживающей энергией, «чувственной музыкой», которая одновременно притягивает и отталкивает поэта. В первой же строфе
возникает и тема дряхлости тела поэта, отгораживающей его
от бурлящей энергии мира. Она более полно развита во второй строфе. Ведь и сам старый поэт – воронье пугало – был
бы подвластен тем же законам тления и смерти, если бы не его
поющая в экстазе душа, но это уже совсем иная музыка – ведь
пению душа учится у вечно юных памятников византийского
искусства. С помощью такого пения одежды дряхлой плоти
можно сбросить, приобщившись к вечности, запечатленной в
нетленных творениях искусства.
В третьей строфе стихотворения как контраст к обреченным смерти рыбам, птицам и людям, населяющим Ирландию,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]