Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)

кукольный балаган и раек с его характерными прибаутками,

Однако весь этот пародийно-сатирический пласт поэмы обретает совсем иное звучание благодаря, на первый взгляд, совершенно неожиданному, но для автора художественно не­обходимому финалу «Двенадцати»:

дальше спросил я себя: насколько же вообще простирается ясновидение вещего поэта? Есть ли он тайнозритель, кото­рый силою поэтического взлета способен увидеть грядущего Господа? И довольно было лишь поставить этот вопрос, как пелена спала с глаз, и я сразу понял, что меня так волнова­ло и тревожило в стихотворении, как нечто подлинное, но и вместе страшное. Поэт здесь не солгал, он видел, как ви­дел и раньше – сначала Прекрасную Даму, потом оказавшуюся Снежной Маской, Незнакомкой, вообще совершенно двусмыс­ленным и темным существом, около которого загорелся “не­яркий пурпурово-серый круг”. И теперь он кого-то видел, только, конечно, не Того, Кого он назвал, но обезьяну, само­званца, который во всем старается походить на оригинал и отличается какой-нибудь одной буквой в имени, как у гого­левской панночки есть внутри одно темное пятно. И заметь­те, что это явление “снежного Иисуса” не радует, а пугает. На этот счет еще Вл. Соловьев писал одной своей мистической корреспондентке, что если “известное явление не произво­дит непосредственно никакого движения духовных чувств” и “впечатление остается, так сказать, головным, а не сердеч­ным”, то “это очень важный признак, давно замеченный цер­ковными специалистами по этой части”. Специалисты же прямо об этом говорят, что к известному явлению следует от­носиться, так сказать, с методологическим недоверием, пото­му что нередко после крестного знамения или молитвы в нем обнаруживается вдруг петушья нога. Поэтическая вещность сослужила здесь плохую службу, но само это приключение в высшей степени показательно для той духовной провокации, которою мы окружены»