Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)
.pdf
«Главенство» в любви
Смерть он вскоре и найдет в Персии…
Смысл названия романа Достоевского «Игрок» (1866), казалось бы, очевиден и лежит на поверхности. Игрок здесь главный герой, бедный учитель Алексей Иванович, который, начав
играть, всецело подчиняет свою жизнь пагубной страсти к рулетке. Сам Достоевский еще за три года до публикации книги в
письме к Н. Страхову так изложил ее замысел, уже в общих чертах созревший в его голове: «Сюжет рассказа следующий: один
тип заграничного русского… Я беру натуру непосредственную,
человека, однако же, многоразвитого, но во всем недоконченного, изверившегося и не смеющего не верить, восстающего
на авторитеты и боящегося их. Он успокаивает себя тем, что
ему нечего делать в России, и потому жесткая критика на людей, зовущих из России наших заграничных русских. Главная
же штука в том, что все его жизненные соки, силы, буйство,
смелость пошли на рулетку. Он – игрок, и не простой игрок,
так же, как Скупой рыцарь не простой скупец… Он поэт в своем роде, но дело в том, что он сам стыдится этой поэзии, ибо
глубоко чувствует ее низость, хотя потребность риска и облагораживает его в глазах самого себя. Весь рассказ – рассказ о
том, как он третий год играет по игорным домам на рулетке…
Если «Мертвый дом» обратил на себя внимание публики, как
изображение каторжных, которых никто не изображал наглядно до мертвого дома, то этот рассказ обратит непременно
на себя внимание, как наглядное и подробнейшее изображение рулеточной игры… Вещь, может быть, весьма недурная.
Ведь был же любопытен «Мертвый дом». А это описание своего рода ада, своего рода каторжной «бани»; хочу и постараюсь
сделать картину»
1
.
151
1
Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 10 т. М., 1956. Т. 4. С. 603–604.
152
«Главенство» в любви
Как известно, роман был впоследствии продиктован в
спешке будущей жене писателя А.Г. Сниткиной, и по ходу этой
диктовки первоначальный замысел претерпел ряд изменений,
которые все же не затронули образа главного героя. Алексей
Иванович так и остался игроком, положившим «все жизненные соки» на рулетку.
Однако название романа, на наш взгляд, можно понимать
и шире. Ведь, по сути дела, почти все действующие лица книги,
оторванные от родной почвы и живущие неестественной жизнью «заграничных русских», да и не только одни они, играют
тут те или иные роли, которые не соответствуют их природе,
порой путая маску со своим истинным лицом. И маски эти,
как правило, соотносятся с разнообразными литературными
персонажами, которых легко может узнать внимательный читатель. В этом отношении «Игрок», быть может, самый «литературный» роман Достоевского.
Так погрязший в долгах генерал, выдающий себя за богатого русского вельможу, позабыв о своих маленьких детях,
почти полностью вживается в роль одержимого любовной
страстью старика из мольеровских комедий, где чувство трактуется как своеобразная классицистическая мания. В конце
романа, впав в детство и войдя в амплуа ramoli, он наконец добивается своего – женится на куртизанке Бланш и перед смертью оставляет ей свое доброе имя и свое состояние.
Ловкие проходимцы французы мадемуазель Бланш и
де Грие неминуемо соотносятся с героями «Манон Леско»,
хотя, как показали исследователи, и не только с ними. Комментаторы, в частности, считают, что образ Бланш восходит
к «принцессе де Магадор» из очерка «Кикильбюри на Рейне»
Теккерея и фривольным героиням Поля де Кока. Де Грие же –
«козлиная борода», сатир, и сниженный французский вари-
«Главенство» в любви
ант гоголевского Хлестакова1. Что же касается героев «Манон Леско», то отношение к ним Бланш и де Грие явно сатирическое, пародийное. Оба они самозванцы, присвоившие
себе чужие имена, чья единственная цель – получить деньги.
У мнимого маркиза де Грие нет и капли бескорыстия и благородства его литературного предшественника, как нет у него
никакой любви ни к кому, кроме, разве что, самого себя. У беззастенчивой же и холодной авантюристки Бланш нет ни обаяния, ни загадочности Манон, а демоническое начало в ней
комически снижено.
Бабушка, богатая московская барыня Антонида Васильевна Тарасевичева, «бойкая, задорная, самодовольная, прямо сидящая, громко повелительно кричащая и всех бранящая», по мнению исследователей, напоминает Хлестову из
«Горя от ума» и Ахросимову из «Войны и мира»
2
. Но в контексте романа она все же, скорее, соотносится со старой графиней из «Пиковой дамы» Пушкина, хотя такое соответствие и
строится по принципу схожести-контраста. Для пушкинского Германна графиня олицетворяет собой рок, неумолимую
судьбу, которая способна «составить счастье целой жизни»,
но может и коварно разрушить эту жизнь, разбив все ожидания. Почти так же, со страхом и надеждой, относится к бабушке и большинство действующих лиц романа, в том числе
даже и Полина, для которых судьба – это деньги, бабушкино наследство. Потерять его – для них полная катастрофа.
Но сама бабушка хотя и взбалмошная, но умная и проницательная женщина, которая как бы насквозь видит окружающих, попав в «каторжную баню» Рулеттенбурга, неожиданно
153
1
Ичин К. «Игрок» Достоевского как роман тайн // Зб. Матице спр. за славистику.
Нови Сад, 1997. № 52. С. 93–94.
2
Мочульский К.В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 1995. С. 376.
154
«Главенство» в любви
подчиняется царящим там законам рока и с азартом своей
буйной натуры в три дня проигрывает целое состояние. Так
судьба, хотя и на время, подчиняет ее себе, лишая свободы
выбора. Тем не менее только бабушка, единственная из всех
персонажей книги, способна одержать победу над «адом»
Рулеттенбурга, уехав на родину в Россию, к своим корням, и
занявшись строительством храма. Больше никто в романе в
Россию не возвращается.
Все биографы Достоевского согласны в том, что в рассказе о сложных отношениях главных героев – Алексея Ивановича и Полины – писатель отталкивался от своих личных весьма
болезненных переживаний, связанных с увлечением Аполлинарией Сусловой. Но и эти переживания он переработал в литературном ключе, подчинив их увиденной в новом ракурсе
теме «главенства» в любви.
В романе Достоевского роль сильного и загадочного
байронического героя примиряет на себя женщина, «гордячка» Полина, а роль жертвы, слабого и послушного любому приказанию госпожи раба взял на себя мужчина, Алексей
Иванович. Таким образом, отношения Печорина с женщинами здесь как бы поставлены с ног на голову, что, на наш
взгляд, не исключает сознательного пародирования этой
еще недавно столь модной модели. На эту перевернутую байроническую парадигму накладываются еще и вывернутые
наизнанку куртуазные отношения, описанные в стихотворении Шиллера «Перчатка», которое Достоевский мог знать,
если не в подлиннике, то по вольному переводу Лермонтова или по переводу Жуковского. В этом стихотворении неприступная дама, бросив перчатку в логово диких зверей, в
качестве испытания посылает рыцаря принести ее. Рыцарь
исполняет поручение дамы, но, вернувшись с перчаткой, не
«Главенство» в любви
может скрыть «досады жестокой». Какой уж там куртуазнейший сэр Ланселот!
А вот что уже в первой главе романа Алексей Иванович
думает о своих отношениях с Полиной: «И еще раз теперь
я задал себе вопрос: люблю ли я ее? И еще раз не сумел на
него ответить, то есть, лучше сказать, я опять, в сотый раз, ответил себе, что я ее ненавижу. Да, она была мне ненавистна.
Бывали минуты (а именно каждый раз при конце наших разговоров), что я отдал бы полжизни, чтоб задушить ее! Клянусь, если б возможно было медленно погрузить в ее грудь
острый нож, то я, мне кажется, схватился за него с наслаждением. А между тем, клянусь всем, что есть святого, если
бы на Шлангенберге, на модном пуанте, она действительно
сказала мне: «бросьтесь вниз», то я бы тотчас же бросился, и
даже с наслаждением. Я знал это. Так или этак, но это должно было разрешиться. Все это она удивительно понимает, и
мысль о том, что я вполне верно и отчетливо сознаю всю ее
недоступность для меня, всю невозможность исполнения
моих фантазий, – эта мысль, я уверен, доставляет ей чрезвычайное наслаждение; иначе могла ли бы она, осторожная и
умная, быть со мной в таких короткостях и откровенностях?
Мне кажется, она до сих пор смотрела на меня как та древняя
императрица, которая стала раздеваться при своем невольнике, считая его не за человека. Да, она много раз считала
меня не за человека…»
1
Оторвавшаяся от корней (свое русское имя Прасковья
она заменила на не значащуюся в православных святцах Полину), увлекшаяся внешним лоском ничтожного де Грие и
пережившая унизительное разочарование, героиня романа
155
1
Достоевский Ф.М. Указ. соч. С. 292.
156
«Главенство» в любви
как бы отыгрывается на Алексее Ивановиче, постоянно унижая и искушая его. Так она провоцирует его на оскорбление
ни в чем не повинной немки-баронессы и отправляет его за
игорный стол, не подозревая, правда, к каким последствиям
это приведет. На свой лад Полина обращается с влюбленным
в нее героем ничуть не лучше, чем Лавлейс с Клариссой. При
этом она прямо говорит Алексею Ивановичу: «Вы мне ненавистны, – именно тем, что я так много вам позволила, и еще
1
ненавистнее тем, что так мне нужны»
. Как в трагедии Расина,
героям тесно рядом друг с другом, но они и не могут обойтись один без другого.
Как установили исследователи, образ древней императрицы, преспокойно раздевающейся при невольнике, ибо
она не считает его за человека, навеян инцидентом из личных отношений писателя с Аполлинарией Сусловой. Но императрица – это, очевидно, Клеопатра, чье неназванное имя
тут вовсе не случайно. Обозначенная в трагедии Шекспира
контрапунктом тема любви-ненависти в романе Достоевского выходит на передний план и поворачивается совсем неожиданным ракурсом. Оказывается, что рабское унижение
доставляет герою некую извращенную радость. Он говорит
Полине: «Ну, да, да, мне от вас рабство – наслаждение. Есть,
есть наслаждение в последней степени приниженности и ничтожества! Черт знает, может быть, оно есть и в кнуте, когда
2
кнут ложится на спину и рвет в клочки мясо…»
По справедливому мнению К.В. Мочульского, здесь впервые в творчестве
Достоевского столь ярко раскрылась демоническая сила эроса. От Полины тянется нить к «фатальным женщинам» более
1
Достоевский Ф.М. Указ. соч. С. 291.
2
Там же. С. 312.
«Главенство» в любви
поздних романов: Настасье Филипповне, Аглае, Катерине
1
Ивановне, Грушеньке
.
Но однажды наступает момент катастрофы, и тогда Полина, сбросив маску жестокой повелительницы, приходит к
Алексею Ивановичу в поисках участия и утешения, в поисках
любви, предлагая взамен свое чувство. Однако поздно. Герой
уже не в состоянии ответить взаимностью. Две страсти не могут соперничать в его душе. Открытое ему некогда той же Полиной искушение игрой оказалось слишком сильным, и он
полностью сломался, выбрав себе другую госпожу, не менее
таинственную и коварную – рулетку. Теперь он во власти этого
нового рабства, по-своему еще более сладкого и мучительного, вырваться из которого у него недостает сил.
И тут у Алексея Ивановича тоже есть свои литературные
предшественники. Это, конечно же, пушкинский Германн,
променявший любовь на игру и ставший рабом случая, который и обманул его. И, может быть, в еще большей мере
Печорин с его двойственным фатализмом. Алексей Иванович, «изверившийся и не смеющий не верить», тоже теряет
крепкую веру предков. Но если для Печорина с его скепсисом фатализм является все-таки лишь очень правдоподобной
вероятностью, то для героя Достоевского он становится абсолютной необходимостью, неким эрзацем истинной веры,
приводя к обожествлению судьбы, переменчивой и коварной
фортуны. Однако в отличие от Германна, у Алексея Ивановича нет мужества, чтобы вступить с судьбой в поединок; нет у
него и печоринской силы воли, способной смести препятствия и добиться своего. Он человек слабый, и потому он полностью запутывается в тенетах сладкого рабства, проигрывая
157
1
Мочульский К.В. Указ. соч. С. 375.
158
«Главенство» в любви
сегодня, но все же надеясь наперекор очевидному, что завтра
ему может повезти.
Так Достоевский, взяв уже готовые литературные модели
и, в частности, тему «главенства» в любви, подчинил их одному из важнейших мотивов своего творчества – проблеме
духовной свободы человека, ее поисков и ее отсутствия. Там,
где нет свободы, начинается рабство, и оно может принять
самые причудливые формы, при этом всегда лишая человека собственной воли и выбора. Достоевский не зря уподобил
игорные заведения каторжной бане. И каторжники, и игроки
оказываются в настоящем аду некоего замкнутого пространства, вырваться из которого они не могут. Но если каторжники попали туда не по своей воле, то игроки сами предпочли
такую участь. Как верно заметил Р.Л. Джексон, в мире игорного бизнеса у всех возникает иллюзия свободного выбора,
но никто на самом деле не владеет и не может владеть свобо-
1
дой
. Поистине, «оставь надежду всяк сюда входящий». Теперь
ты раб случая и судьбы, и всю свою любовь ты должен отдать
им. О таком «главенстве» ни Алисон из Бата, ни Петруччо и
ни один другой из упомянутых выше литературных героев
не смел и помыслить. Его первым показал читателям только
автор «Игрока».
Знаменательно, что писатель оставил финал романа открытым. Что ждет его героев? Здесь можно строить лишь догадки. Вопреки мнению большинства критиков нам не кажется, что к концу книги продолжающая любить героя Полина
окончательно выздоровела. Чтобы выздороветь, ей нужно, как
и бабушке, вернуться на родину, а она пока еще остается за границей в семье влюбленного в нее, но ею нелюбимого мистера
1
Jackson R.L. The Art of Dostoevsky. Prinston, New Jersey, 1981. P. 208.
«Главенство» в любви
Астлея. Почему? Может быть, она все еще надеется на духовное
возрождение героя? Определенно ответить на этот вопрос невозможно.
Что же касается самого Алексея Ивановича, то и его судьба тоже все-таки не совсем ясна. Скорее всего, и тут согласны
почти все исследователи, он так и кончит жизнь за игорным
столом. Именно это ему и предсказывает мистер Астлей. Но
ведь сумел же сам Достоевский победить пагубную страсть к
рулетке. В «Игроке», где так много автобиографических деталей, такую возможность нельзя безоговорочно исключить.
159
ПЕЧАТЬ КАИНА
Ш е к с П и р о в с к и е П а р а д и г М ы :
(
у Ш к и Н , д о с Т о е в с к и й , л е с к о в )
П
Преступление и наказание. Убийство и его последствия
для человека, совершившего этот поступок. Подобный сюжет возник в литературе еще в глубокой древности. Вспомним хотя бы библейский рассказ о братьях Каине и Авеле
или «Орестею» Эсхила. В новое время, в эпоху Ренессанса,
самым известным произведением на эту тему стала трагедия Шекспира «Макбет». На нее опирались, от нее отталкивались и ее как минимум знали почти все крупные писатели последующих столетий, обращавшиеся к этому сюжету.
Так, по крайней мере, было в русской литературе XIX века,
подтверждением чему является творчество Пушкина, Достоевского и Лескова. Каждый из этих писателей отдал долг
Шекспиру, по-своему обыграв парадигмы его шотландской
трагедии.
Уже в первой сцене «Макбета», в знаменитом заклинании
ведьм, звучит один из главных мотивов трагедии: «Добро есть
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]