Судьбы скрещенья (Несколько размышлений о русско-английских литературных параллелях)

, что привело его к созданию своеобразной консервативно романтической утопии, как бы сакрализующей status quo николаевской России. Именно это вкупе с безапелляционно наставительным тоном автора оттолкнуло и покоробило многих читателей-современни­ков. Гоголя даже назвали Тартюфом Васильевичем, что было крайне несправедливо, поскольку во всех его глубоко выстра­данных и пропущенных через себя размышлениях не было и тени лицемерия. Порой заблуждаясь и откровенно упрощая, он абсолютно искренне верил в то, чему учил, вплотную по­дойдя к важнейшему, озвученному вскоре Достоевским вы­воду о том, что все виноваты за всех, и выдвинув в качестве главного критерия «всемирность человеколюбивого закона Христова».

Насколько можно судить по дошедшим до нас фрагментам и рассказам друзей писателя, которым он читал сожженные впоследствии главы, во втором томе «Мертвых душ» Гоголь пы­тался выразить в художественной форме свое новое видение мира, или, иными словами, свое движение вверх по вертика­ли. Видимо, при всем стремлении автора показать Русь точнее и шире, чем в первом томе, второй должен был представлять собой нечто вроде утопии, но уже не просветительской, как в «Томе Джонсе» Филдинга, а консервативно романтической в духе «Выбранных мест из переписки с друзьями». Легко уви­деть, что в сохранившихся отрывках идеализированный ха­рактер Костанжогло восходит к программной статье «Русский помещик», а образ Улиньки, если верить рассказам друзей пи­сателя о ее судьбе в замужестве за Тентетниковым, – к статье под названием «Чем может быть жена в простом домашнем быту, при нынешнем порядке вещей в России». Благочестивый же «миллионщик» Муразов как бы на деле воплощает социаль­но-экономическую идиллию позднего Гоголя.

. Правомерно ли оно вообще? Нет ли здесь заведомой натяжки? Ведь чтобы сравнивать их, мало только масштаба дарования обоих писателей, который никто не ставит под сомнение.

Чосера и Толстого разделяют пять столетий, радикально изменивших мир и литературу. Чосер (ок. 1340–1400) жил в XIV веке, в эпоху позднего Средневековья, а Толстой (1828–1910) стал свидетелем событий второй половины XIX и первого де­сятилетия XX века. Это дистанция огромного размера, когда да­лекое прошлое часто становится плохо видным из настоящего.

годаря взглядам романтиков и напоминавшее утопию, вряд ли было бы понятно насквозь средневековому Чосеру, который собственными глазами видел закат этой эпохи, ее столь бога­тую плодами «осень». Как можно себе представить, характери­стика, данная Средним векам в знаменитом трактате Толстого «Что такое искусство?» (1898), наверное, озадачила бы англий­ского поэта: «Художники Средних веков, живя той же основой чувств, религией, как и масса народа, передавая испытываемые ими чувства и настроения в архитектуре, скульптуре, живопи­си, музыке, поэзии, драме, были истинными художниками, и деятельность их, основываясь на высшем, доступном тому времени и разделяемом всем народом понимании, была хотя и низким для нашего времени, но все-таки истинным и общим всему народу искусством»

, –

каялся Толстой.

По мнению писателя, таким преступлением было и его творчество, поскольку написанные им произведения были ли­цемерными и (как и у Чосера) «греха полны»: «В это же время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости. В писа­ниях своих я делал то же самое, что и в жизни. Для того чтобы иметь славу и деньги, для которых я писал, надо было скры­вать хорошее и выказывать дурное»