Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сравнительная история мировых цивилизаций. Учебник
.pdf
Раздел I. Цивилизации древности и средневековья
рия возникновения учения свидетельствует об этом: буддизм возник в северо-восточной части Индии, где позиции ведической религии, обеспечивающей
привилегированное положение брахманской варны, были слабее, чем в других частях Индии, и где шел бурный процесс государственного строительства, предполагавшей возвышение иного «благородного» сословия – варны кшатриев (воинов
и светских правителей – царей). Основатель учения – Будда Шакьямуни – происходил из царской семьи. Интересно, что все крупные индийские империи домусульманского периода (государства Маурьев и Гуптов) были или буддийскими,
или покровительствовавшими буддизму. Это свойство учения способствовало и
тому, что и за пределами Индии, например, в странах Юго-Восточной Азии, монархи, укрепляя центральную светскую власть, зачастую утверждали буддизм и
буддийскую концепцию светского государства.
Буддизм, оказал огромное влияние на все стороны общественной, интеллектуальной и духовной жизни Индии, но вошел в противоречие с укрепившейся
здесь кастовой системой; кроме того, в своем первоначальном варианте оказался
слишком сложен и абстрактен для понимания широких масс, и, в итоге, учение
Будды уступило здесь место индуизму. Однако даже после исчезновения буддизма с индийского субконтинента его влияние сказалось и на возрожденном индуизме. В сущности, индуизм адаптировал все основные положения буддийского учения и нормы буддийской этики, отвергнув лишь две позиции: отрицание
буддистами существования атмана («я», самость, душа) и буддийское неприятие
сакрализации сословно-кастовой системы.
На рубеже нашей эры формируются основные направления буддизма, существующие и поныне – Хинаяна и Махаяна. Если «Малая колесница» – сугубо монашеская форма буддизма, где идеальной личностью является достигший
нирваны архат, то для последователей «Великой колесницы» идеалом стал бодхи-
саттва – святой, обретший пробуждение (бодхи), но отказывающийся от всту-
пления в нирвану во имя спасения всех живых существ, поэтому махаянисты
активно занимались проповедью Дхармы и распространением буддийского учения за пределами Индии. По этой причине Хинаяна получила распространение
преимущественно в странах, чья культура, даже независимо от буддизма, формировалась под сильнейшим влиянием индийской культуры, то есть в Южной и
Юго-Восточной Азии (за исключением Вьетнама, исторические судьба которого
была тесно переплетена с Китаем). В форме же Махаяны буддизм охватил территорию от Индии до Бурятии и от Японии до Калмыкии, где и поныне существует в двух, довольно сильно отличающихся друг от друга, вариантах: тибето-монгольская Махаяна, благодаря которой Тибет и Монголия приобщились к
миру индо-буддийской культуры; и дальневосточная Махаяна – своеобразный
продукт синтеза китайской и индийской культур, распространившийся из Китая
в Корею, Японию и Вьетнам.
Кроме того, в последнем случае стоит также отметить, что буддизм сыграл
значительную роль в знакомстве народов Дальнего Востока с китайской культурой, в том числе и с её небуддийскими пластами. Для этих народов Китай выступал своего рода культурным эталоном, подобно греко-римской культуре для
Европы. Буддизм же – мировая религия с выраженной установкой на проповедь
своей доктрины, выгодно отличался от китаецентричных и не заинтересованных
131
Сравнительная история мировых цивилизаций
в проповеди своих учений конфуцианства и даосизма. Поэтому процесс распространения китайской культуры за пределы Поднебесной совпадает с распространением в странах Дальнего Востока буддизма. И хотя в дальнейшем буддизм мог
быть (и зачастую бывал) оттеснен другими формами китайских идеологических
доктрин (прежде всего конфуцианством), его духовное и культурное влияние,
как правило, оставалось весьма значительным.
Другим ярким примером, иллюстрирующим приведённые выше положения,
является история Арабского халифата. В начале VII в. политическая и культурная ситуация в Западной Азии и Северной Африке резко изменилась: на авансцену истории вышло новое действующее лицо – мусульманское государство,
сложившееся в недрах Аравии. Исследователями выдвигаются различные объяснения причин, подтолкнувших арабов выйти с оружием в руках далеко за пределы исконных мест обитания, среди которых – ухудшение климатических условий, критическое демографическое положение, упадок экономики и торговли
в Средиземноморье и на Среднем Востоке к началу VII в., изменение внутри- и
внешнеполитической обстановки и проч. Однако на одно обстоятельство стоит
обратить особое внимание. Миграции из Аравии неоднократно происходили и
в доисламские времена. Однако лишь ислам, в благоприятных международных
условиях, способствовал превращению постоянных миграций и небольших по
масштабу военных действий в мощное и победоносное движение. Благодаря
исламу – прозелитической религии, арабские завоевания с самого начала выступили в форме санкционированной Богом религиозной миссии. Некоторые
исследователи, например, полагают, что завоевания явились естественным продолжением политики распространения ислама в Аравии силой оружия и подавления ридды – вероотступничества (Е. А. Беляев).
Здесь необходимо отметить, что роль ислама как движущей силы завоеваний
была прежде всего организаторской: он выступил в качестве интегрирующего механизма и способствовал инкорпорации бедуинов в надплеменное политическое объединение. Ислам дал арабскому обществу не только концепцию единого Бога – творца, владыки и судьи мира. Он также создал новое объединение более высокого
порядка – духовную общину правоверных (умму), которая провозгласила, что
именно ей принадлежит высшая власть над соперничающими группами, основанными на родственных связях и не способными преодолеть их барьеры.
Кроме того, ислам содержал в себе универсальный моральный и этический
призыв, а, следовательно, с самого начала имел потенциал для будущей интеграции победителей и побежденных. Так Коран содержал следующий посыл (49:13):
«О люди! Мы создали вас мужчиной и женщиной и сделали вас народами и племенами, чтобы вы знали друг друга. Ведь самый благородный из вас пред Аллахом – самый благочестивый». Хадисы пророка в этом отношении ещё более красноречивы и однозначны: «Не существует превосходства арабов над неарабами,
или неарабов над арабами. Все они сыновья Адама»; «Нет превосходства одного
над другим, кроме как по религии и благочестию. Все люди сыны Адама, а Адам
из земли». Соответственно, ислам развил концепцию «уммы» как надплеменной
и надэтнической общины верующих, из которой никого нельзя было исключить
по этническим или социальным причинам и в которую люди принимались лишь
на основании их религиозной принадлежности.
132
Раздел I. Цивилизации древности и средневековья
Таким образом, «развод ислама с арабским этноцентризмом» был неизбежен.
Арабы создали государство, основанное на новой универсальной религии и на
стремлении распространять эту религию. И несмотря на то, что первые халифы, такие как Омейяды, стремились поддерживать социальное превосходство
арабов над покоренными народами, теоретически любой мусульманин был по
статусу выше, чем любой немусульманин, но все мусульмане должны были быть
равны между собой. В дальнейшем это позволило повысить статус мусульман
неарабского происхождения (мавали). В итоге арабское государство, ко времени
Аббасидов, эволюционировало в полиэтническое исламское государство.
Соответственно, деарабизация ислама способствовала созданию межэтнических элит из числа арабов, иранцев и, несколько позже, тюрок. В течение некоторого времени эти элиты были заинтересованы в сохранении Халифата, а ещё
больше и в течение более продолжительного времени, – мусульманского содружества. Начиная с X в. Буиды, Газневиды, Сельджукиды, Аюбиды и Мамлюки номинально признавали верховную власть Халифата, который обеспечивал религиозную легитимность их собственной власти. Халиф оставался символическим
лидером уммы.
В то время, когда исламский мир находился на вершине своего военного могущества и культурного развития (VII–Х вв.), на базе арабского языка (язык религии, права, государственности) и сближения всех исламизированных народов,
была создана блестящая «мусульманская культура». Это культурное единство
сохранилось и после распада халифата, продолжая накопление общего культурного фонда стран ислама.
Специфика развития Востока в целом, в том числе в средние века, связана
с ярко выраженным гетерогенным характером общества, проявившемся в существовании двух компонентов – земледельческих центров и варварской (кочевой
или первобытной) периферии. Проблема отношений «цивилизация – варварская
периферия» в эпоху Средневековья, как представляется, наиболее отчётливо
проявилась в связи с кочевниками «Великой степи», которые в означенный период оказали существенное влияние не только на историю Востока, но и Запада.
Население Степи, протянувшейся от Маньчжурии до Приднестровья, в I тыс.
до н. э. окончательно перешло от оседлого и полукочевого скотоводства к кочевничеству, поскольку в данных условиях экстенсивное скотоводство является
наиболее оптимальным способом адаптации к природной среде. Здесь отметим,
что номадизм, в принципе, жестко детерминирован природно-экологическими
условиями существования. Среди евразийских номадов, так же как и североафриканских и переднеазиатских, широкое распространение получило всадничество, что в свою очередь оказало влияние не только на эффективность кочевого
хозяйства, но и на военную активность номадов, большое количество конных
воинов являлось существенным фактором во взаимоотношениях кочевников
с земледельческими сообществами.
Последние представляли для кочевников немаловажный источник дополнительных «энергетических ресурсов». Недостающие продукты земледелия и изделия ремесла можно было получить от соседних земледельческих цивилизаций
следующими способами: торговлей с земледельцами; посреднической торговлей
между земледельческими странами; формированием «своих» зависимых и полузависимых оседлых поселений (поселения такого типа, состоящие из мигрантов
133
Сравнительная история мировых цивилизаций
или пленных из соседних оседло-земледельческих государств, существовали у
сюнну, тюрков, киданей, монголов); грабежом; взиманием контрибуции или дани
и навязыванием вассальных связей земледельцам; непосредственным завоеванием. Причём если номады чувствовали, что не уступают в силе своим соседям-земледельцам, то предпочитали способы, связанные с агрессией.
Проблемы уровня развития кочевых народов остаются, и по сей день, предметом дискуссионным. Если ранее, в советской науке шли споры относительно
теории «кочевого феодализма», то в настоящий момент в вопросе политогенеза кочевников акцент сместился на обсуждение так называемых «кочевых империй», причин их создания, и их сущности. По мнению ряда исследователей
(Дж. Флетчер, Т. Барфилд, П. Голден) экстенсивная скотоводческая экономика,
кочевой образ жизни, низкая плотность населения привели к тому, что в обществе номадов не выработалась внутренняя необходимость в общественной организации выше уровня племени. Соответственно, появилось широко распространённое в настоящее время мнение, что политическая централизация кочевников
в немалой степени была обусловлена их взаимодействием с осёдлыми обществами. То есть, необходимость в объединении и создании централизованной иерархии у номадов возникала только в случае войны за источники существования,
установления контроля над торговыми путями, для организации грабежей земледельцев или экспансии на их территорию. И чем более богатой и сильной была
соседняя оседлая империя, тем раньше кочевники объединяли свои усилия, формируя надплеменные объединения, которые затем могли превратиться в «степные империи».
Другой важный вопрос касается того, как классифицировать «кочевые империи». Можно ли их называть государствами? В связи с этим выявились два
подхода. Одни авторы поддерживают мнение о предгосударственном характере
обществ номадов, называя их «суперсложными вождествами» (Н. Н. Крадин,
Т. Д. Скрынникова). Другие пишут о складывании у кочевников ранней государственности (Т. Барфилд, С. Г. Кляшторный, Е. И. Кычанов, В. В. Трепавлов,
А. М. Хазанов, Т. Холл).
Интерес представляют типологии кочевых империй. В частности Н. Н. Крадин, исходя из характера отношений, существовавших между номадной и земледельческой подсистемами, выделил три модели: «типичная», когда кочевники и
земледельцы не составляли ни единой взаимосвязанной экономической системы, ни тем более единого политического организма, и номады занимались «дистанционной эксплуатацией» – набегами, грабежами, вымоганием «подарков»,
навязыванием неэквивалентной торговли (державы сюнну и сяньби, жужаньский, аварский, тюркский и уйгурский каганаты); «данническая», когда кочевая и
осёдлая подсистемы составляют единый политический организм, однако между
их экономическими системами отсутствует тесная связь, номады осуществляют данническую эксплуатацию зависимых земледельческих сообществ (Золотая
Орда, империя Юань); «завоевательная», когда номады покоряют земледельческое общество и переселяются на его территорию, на смену грабежам и данничеству приходит регулярное налогообложение земледельцев и горожан (Тоба Вэй,
империи Сельджуков, Караханидов, Ильханов).
134
Раздел I. Цивилизации древности и средневековья
Особое место в кочевниковедении занимает проблема периодизации истории
степного мира. Так, например, японский историк Тамура Дзицудзо выделил два
больших цикла в истории Северной Евразии: II в. до н. э. –IX в. н. – существование
древних империй кочевников в засушливой зоне Внутренней Азии (хунну, сяньби,
жужани, тюрки, уйгуры); X – начало XX в. – время средневековых завоевательных
династий, происходивших из таежной (чжурчжени, маньчжуры) или степной (кидани, монголы) зон. Н. Ди Космо, исходя из способа получения внешних доходов,
выделил четыре этапа истории региона: 209 г. до н. э. – 551 г. н. э. – период даннических империй (от хунну до жужаней); 551–907 гг. – период торгово-даннических
империй тюрков, хазар и уйгуров; 907–1259 гг. – период дуально-административных империй, связанный с завоеванием земледельческих цивилизаций (кидани,
чжурчжэни, монголы до Хубилая); 1260–1796 гг. – период зрелых империй (монголы и их западноазиатские наследники, маньчжуры). Н. Сираиси, в свою очередь,
предложил рассматривать эволюцию кочевых империй как движение по спирали
от раздробленности к централизации и к постепенной децентрализации; при этом
каждый виток от хунну до монголов сопровождался всё большим расширением
дуги власти, максимум которой приходится на XIII в.
В классических работах роль кочевников сводилась к функции уничтожителей цивилизаций, в лучшем случае – «санитаров» истории. Действительно, своими
набегами номады способствовали убыли осёдлого населения, запустению обрабатываемых земель, гибели государств; являлись переносчиками инфекционных
заболеваний. Например, одним из последствий монгольских завоеваний, как указывают исследователи, было распространение пандемии чумы – «Чёрной смерти»,
которая сначала прошлась по Китаю в 1331 г., а затем – по Европе в 1348 г., унеся огромное количество жизней. Однако в Старом Свете кочевники выполняли
чрезвычайно важную роль, являясь трансляторами информации между оседлыми цивилизациями: например, развитие в эпоху Монгольской империи связей
между Западом и Востоком привело к распространению сведений о взрывчатых
веществах и примитивной артиллерии, используемых Китаем. Более того, сторонниками мир-системного подхода завоевания монголов расцениваются как
важнейший фактор создания первой в XIII в. по-настоящему глобальной мир-системы, объединившей все крупные региональные ядра (Европа; арабский мир;
зона Индийского океана; Китай; Великая степь) и раздвинувшей границы ойкумены, когда политические и экономические изменения в одних частях света стали воздействовать на другие регионы мира.
Государство и общество на Востоке. Государство на Востоке превалировало над обществом, а общество – над личностью. Ведущая роль государства во
всех важных сферах общественной жизни была связана с тем, что в восточном
социуме сильное централизованное государство традиционно воспринималось
в качестве гаранта стабильности – внутренней (социальной и экономической)
и внешнеполитической (защита от варварской, кочевой периферии). Здесь, очевидно, стоит согласиться с точкой зрения Л. С. Васильева, утверждающего, что
в эпоху Средневековья азиатские земледельческие общества, заинтересованные
в сохранении «консервативной стабильности», пошли по пути укрепления и совершенствования древневосточных структур с приматом государства над обществом. Лучше всего это видно на примере Китая, однако, и на исламизированном
135
Сравнительная история мировых цивилизаций
арабами Ближнем Востоке «генеральная структура, созданная древними», также
была восстановлена и легитимизирована.
Китай, переживший после падения Хань фазу противоборства и раскола
империи (эпоха «Шести династий» III–VI вв.), в кон. VI в. вновь объединяется
под властью династии Суй (581–618). Обозначившаяся в эпоху Суй тенденция
к единству и консолидации проявила себя и далее: новый виток упрочения центральной власти связан с приходом династии Тан (618–907), время существования которой в китайской традиции считается периодом наивысшего расцвета
национальной государственности, а также духовности и культуры («классический Китай»). Модель государственного управления, основанная на конфуцианских принципах экзаменационного отбора чиновников, практиковавшихся
ещё при Хань, и усовершенствованных и приобретших законченный вид в эпоху
Тан, «являла собой самый высший тип централизованного управления, который
когда-либо достигался» (С. П. Фицджеральд) и была способна обеспечить восстановление государственности при любых потрясениях. Приближение чиновника к конфуцианскому идеалу было одной из главных составляющих культурной жизни, санкционированной и организуемой государством – на это работали
мощные механизмы духовной и материальной стимуляции. Когда же этого не
хватало, в ход шли другие методики, связанные с наказанием, подкрепленным
развитой системой специальных уголовных законов. Здесь стоит отметить ещё
одно достижение эпохи: в середине 50-х гг. VII в. было завершено составление
уголовного кодекса империи – «Тан люй шу и». Он имел своей целью регламентацию всех сторон жизни населения; перечисляя наказания, государство тем самым проясняло населению, чего в нем, по его мнению, не должно быть. Отметим,
что он стал образцом не только для последующих китайских кодексов, но и для
сопредельных с Китаем стран Дальнего Востока.
На организацию системы власти и управления в созданном арабами мусульманском государстве, по мере его территориального расширения, стали
оказывать существенное влияние традиции завоёванных стран. «Постепенно
восстанавливалась иерархия административной власти, существовавшая в переднеазиатских деспотиях» (И. Л. Фадеева). Эволюцию системы управления в
Халифате можно представить следующим образом. Первоначально Мухаммад,
в силу своего особого положения пророка, передающего волю-завет Аллаха общине избранных, сосредоточил в руках все функции верховной власти, став единоличным духовным и светским главой уммы. Пророк умер, не оставив указаний, кто и как должен управлять общиной правоверных. Первые десятилетия
после его смерти действовала система выборной власти халифов («заместителей
пророка»). Эту систему выборности нарушают представители династий Омейядов (661–750) и Аббасидов (750–1258). Если при Омейядах государственность
только начинала формироваться, то Аббасиды направили все силы на превращение Халифата в централизованное государство, в котором верховная власть
опиралась бы на мощный бюрократический аппарат.
В окружении аббасидских халифов оказалось много иранцев, способствовавших возрождению в Халифате политических форм и учреждений сасанидского
Ирана, равно как и близких им культурных традиций. Так, в Халифате действовала сасанидская налоговая система (на её основе были установлены поземельный
136
Раздел I. Цивилизации древности и средневековья
и подушный налоги – харадж и джизья); были восприняты многие институты
управления, включая диваны (специализированные канцелярии-министерства)
и вазиров (первый министр – аналог вузург-фрамандара сасанидских царей).
Постепенно, с эволюцией мусульманского государства, меняется и положение
халифов. Если вначале, при выборных «праведных» халифах, ещё некоторым образом воплощалась модель общества, в котором верховным суверенитетом обладает Аллах, а от его имени высшую власть на земле осуществляет община (умма),
не уступающая своих исключительных прав халифу, а лишь поручающая и доверяющая ему руководить собой, то в дальнейшем халиф начинает воплощать
верховный суверенитет Аллаха, а не уммы. Изменение формы присяги является ярким тому подтверждением: если первоначально, бейат – присяга, как акт
признания полной власти правителя в делах мусульман, которому доверялись их
жизнь имущество, совершалась вложением руки присягавшего в руку правителя
(некое подобие равенства), то в дальнейшем признание своего подчинения стало
напоминать акт, принятый у народов ближневосточных деспотий – присягающий целовал землю либо ноги, руки, край одежды в соответствии с собственным
рангом и рангом лица, которому приносилась присяга.
Всё это знаки уничижения одного лица перед другим свидетельствуют о возвышении верховной власти, персонифицированной в мусульманском правителе.
Однако, при всех изменениях, халиф не обладал правом на законодательную инициативу, т. е. не мог вносить какие либо изменения или добавления в шариат, самостоятельно интерпретируя коранические установления и заветы Мухаммада.
Законодательные акты правителей имели силу лишь в качестве административных распоряжений, которые не должны были противоречить шариату. Аналогичную практику можно увидеть и у османских султанов, которые компенсировали право законодательной инициативы практикой канонов – правовых норм,
действовавших в период правления издавших их султанов.
Приведённые примеры танского Китая и арабского Халифата указывают ещё
на один важный аспект управления: с одной стороны правитель обладал всей
полнотой государственной власти, с другой – право на власть предполагало соблюдение её носителем традиций государственного управления и сохранение
сложившихся до него устоев жизни общества. Не соблюдавший эти условия
властитель отторгался Системой, так же как и прочие подданные, нарушившие
правила её функционирования. Так в Китае власть Тянь-цзы – «Сына Неба» –
практически сдерживалась существующей политической традицией (конфуцианской), требовавшей не выходить за рамки нормативных образцов поведения
государя, который мыслился и как «первый чиновник» империи. Властитель, нарушающий конфуцианские каноны, терял тем самым «Мандат Неба» на управление Поднебесной. В Халифате, так или иначе, воплощавшем идеальную модель
уммы, управляемой на основе богоданного закона (шариата), халиф, как и любой
член общины, был ответственен и перед Аллахом и перед общиной за исполнение божественных установлений. Соответственно, правомерность или неправомерность действий правителя определялась религиозным законом, и зачастую
подлежала контролю авторитетных улемов – знатоков шариата.
В итоге, примат государства над обществом породил такое явление как все-
общая служба государству (Л. Б. Алаев). Сам правитель нередко рассматривался
137
Сравнительная история мировых цивилизаций
как слуга государства, равно как и военные (в т. ч. военные администраторы в
странах Ближнего и Среднего Востока) и гражданские чиновники (ярким примером тому служит Дальний Восток). Обработка поля считалась обязанностью
его хозяина, его государственным долгом, за пренебрежение которым нередко
полагались суровые наказания, как минимум – конфискация участка и передача его другому. Ещё более важным долгом перед государством было исполнение
обязанности платить налог.
Основой экономики традиционных обществ Востока, в т. ч. и в эпоху Средневековья, являлось земледелие. Если в древности ведущими культурами, обеспечивавшими продовольственную базу общества, были просо, сорго и пшеница, то
с переходом к Средневековью, параллельно с ними, население Азии (особенно
Южная Азия и Дальний Восток) активно осваивает рисоводство.
Особая роль восточного государства во всех важных сферах общественной
жизни касалась и области экономики. Главная причина, как представляется, состояла в том, что характерное для многих традиционных обществ аграрное перенаселение, вынуждало восточные земледельческие цивилизации проводить
целенаправленную политику сохранения баланса между обществом и природой.
Отсюда ведущая роль государства как регулятора отношений между этими двумя началами, гаранта экономической и социальной стабильности.
В своё время Л. С. Васильев, чтобы показать специфику Востока, выдвинул
положение о существовании здесь института «власти-собственности», где ведущая роль принадлежала первому элементу связки – власти. Разумеется, следует учесть, что любая модель схематична, а реальность более многообразна. Но
попытаемся представить общую картину землевладения и землепользования
в странах средневекового Востока.
Как отмечает Л. Б. Алаев, в том, что касается землевладения, на Востоке отношения собственности расчленялись на две сферы – верховную и податную.
Первая – собственность на землю как территорию с подвластным населением,
или собственность на налог, находилась в руках государства и, соответственно,
правящей прослойки, которая одновременно составляла административный аппарат. Здесь власть была ведущим фактором, обеспечивающим другие прерогативы собственности, поэтому эти отношения можно назвать «властью-собственностью». Вторая – собственность на землю как на объект хозяйства – находилась
в руках слоя землевладельцев-налогоплательщиков, экономически дифференцированного и состоящего как из крестьян, так и крупных землевладельцев. Они
имели собственнические права на землю, ограниченные необходимостью уплаты
налога и выполнения распоряжений властей. При этом неприкосновенность их
прав на землю не была законодательно обеспечена: земля могла быть отобрана
за неуплату налога, за необработку или по «государственной необходимости».
Таким образом, главным фактором здесь снова являлась реальная власть, которая ограничивала частную собственность в такой степени, что выступала, – как
выражается Л. Б. Алаев, – в качестве со-собственности, то есть и в этом случае
проявлялся феномен «власти-собственности».
При этом стоит отметить, что крайние формы проявления института «власти-собственности» на средневековом Востоке, связанные с активным вмешательством государства в систему землепользования и производства, ограничены в
138
Раздел I. Цивилизации древности и средневековья
пространстве и во времени. Подобную практику можно отметить преимущественно для стран Дальнего Востока, где на определенных (главным образом – ранних)
этапах развития государство вводило надельную систему: вся земля объявлялась
государственной, фиксированные нормы наделов раздавались работоспособному населению для обработки и под условие уплаты соответствующих налогов
и повинностей. Эта система существовала в Китае с III по VIII вв., в Корее –
с VII по X вв., в Японии VII в. Ближний и Средний Восток ничего близкого к надельной системе не знал, роль государства в регулировании землевладения здесь
была значительно ниже. В свою очередь, Индия являла собой пример почти полного невмешательства государства в землепользование и землевладение.
Соответственно, принимая эту крайнюю форму в качестве своего рода исключения, можно говорить о существовании на средневековом Востоке трех
форм землевладения: казённого; основанного на пожаловании государственных
прав на землю: в т. ч. земельные пожалования военным (напр. икта в мусульманских странах) и чиновникам (напр. «должностные поля» в Китае), которые
были связаны преимущественно с обретением права на сбор налогов/«ренты»
с крестьян, без вмешательства в сам производственный процесс; и частного или
общинного податного.
Здесь отметим, что землевладение, основанное на пожаловании, находилось
в обратной пропорции с силой государства. Укрепление владельческих прав на
пожалованные земли неизбежно вело к ослаблению государства (но скорее всего, было следствием, маркером этого ослабления). Таким образом, можно говорить об определенной динамике (цикличности) расцвета и упадка государств на
Востоке, связанной со сменой тенденций централизации и приватизации. Так,
например, синологи говорят о династических циклах в истории Китая, каждый
из которых насчитывает 2–3 века и проходит похожие этапы (при этом новая
династия, пришедшая на смену старой, как правило, начинала свою деятельность
с реформ, в т. ч. с восстановления верховной государственной собственности на
землю). В истории Ближнего Востока также заметны циклы расцвета и упадка
государств – Сасанидов, Халифата, Сельджукидов, Ильханов, Тимура, Сефевидов, дающие тот же процесс установления и упадка верховной собственности на
один-два века.
Основой производства на Востоке практически повсеместно являлось индивидуальное крестьянское хозяйство, где одно и то же лицо принимало хозяйственные решения и исполняло их. С крестьян взималась рента, поступавшая
иногда в частные руки, но чаще – в руки государства, с последующим распределением между различными группами элит. Господствующая прослойка, как
было отмечено выше, представляла собой не столько совокупность независимых
частных собственников, сколько скорее иерархию рентополучателей, претендовавших на долю государственного налога. Соответственно, источником социального напряжения в восточных государствах зачастую становились вопросы
налогообложения – незаконные поборы, лихоимство «жадных и ненасытных»
чиновников.
Города на средневековом Востоке. История городов на Востоке началась
задолго до эпохи Средневековья. Города Северной Африки, Ближнего Востока,
Средней Азии, Индии, Китая ведут своё происхождение с глубокой древности.
139
Сравнительная история мировых цивилизаций
Переход к Средневековью, падение великих империй древности, сопровождавшееся, как правило, экономическим кризисом и внутриполитической нестабильностью; активизация «варваров», в т. ч. кочевников в Средней Азии и Северном
Китае, эфталитов в Индии, практически повсеместно привели к упадку (а иногда
и полному прекращению) городской жизни. Упадок городов начинается с III в.
в Китае, IV–V вв. – в Средней Азии, с VI в. в Индии.
Так, в Китае натурализация хозяйства и кризис городов наиболее четко проявились, начиная с III в., после нанесшего смертельный удар династии Хань восстания «жёлтых повязок» и возникновения опустошительных междоусобиц. Захват городов становился притягательным для враждующих группировок из-за
их стратегического и административно-политического значения, а также сосредоточенных там богатств. Он сопровождался грабежами и уничтожением части
городского населения. К внутриполитической нестабильности прибавились нашествия иноземных племен. В итоге, более всего пострадали именно те районы,
где ранее наблюдалась самая заметная концентрация городов – Среднекитайская
равнина. Возможности развития города как экономического центра подрывало и
то, что уже III в. в ряде районов страны прекратилось денежное обращение.
Натурализация экономики и упадок городов в Индии проявились, прежде
всего, в западных областях (нынешние Панджаб, Хариана, западная часть Уттар-Прадеша), к VI в. кризис охватил города в среднем течении Ганга. Замерла
торговля, металлические деньги почти вышли из употребления – от династий
VII–X вв. не обнаруживается эмиссии, а находки монет других стран в археологических слоях этого времени, крайне редки. В меньшей степени затронутой
этим упадком оказалась Южная Индия, связанная с морской торговлей.
Постепенная стабилизация политического и экономического положения
привела к возрождению городской жизни, которое началось с переустройства
старых, существовавших ещё в древности, городов. В Китае начало возрождения городов можно отнести к рубежу V–VI вв., однако, лишь к VII в., – после
укрепления единства страны и роста её политического и экономического могущества в эпоху Суй (581–618) и Тан (618–907), – этот процесс стал охватывать и
далекие районы обширной империи; новый подъём жизни городов произошёл
в X – первой половине XIII вв. под властью династии Сун (960–1279). В Индии
этот процесс в части страны начался в XI в., и только к XIV в. о нем можно говорить, как о массовой тенденции.
Кроме того, необходимо отметить, что средние века для Востока, также как и
для Запада, это время активной урбанизации, охватывающей новые территории,
в том числе прежде не знавшие городской жизни: города появляются в Великой
степи, в землях к северу от Китая, Монголии, Японии, на отдельных территориях
Африки. В качестве градообразующей основы могли выступать:
– административные центры (резиденции правителей, центры территориальных единиц): так, в Халифате Омейядов был построен город Рамла – резиденция наместника Палестины, а Аббасиды, придя к власти, перенесли столицу из
Сирии в Ирак, заложив недалеко от древней парфянской и сасанидской столицы
Ктесифона г. Багдад; другой пример, когда в монгольских степях был выстроен
громадный город, столица трансконтинентальной империи – Каракорум (культурный слой в центре города достигает нескольких метров);
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]