Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская философия права. Очерки 2007-2017 гг.
.pdf
России только в начале XX в., а законоискусство в России, как показатель признания феноменов человека, правовой культуры личности, достигло мировых
стандартов в области прав человека, закрепленных в Международном билле о
правах человека лишь в 80-90-х гг. XX в». [14]. Согласимся – все-таки рановато
называть депутатов нашего Федерального Собрания законоискуссниками только потому, что они освоили слова «феномен» и «культура». Те, кто готовил и
принимал Конституцию СССР 1977 г., великолепно и в полном соответствии с
канонами французского юридического искусства написали главы как о правах и
свободах человека и гражданина (гл. 5), так и об обязанностях граждан (гл. 6).
Так откуда же брались в нашей стране и за что боролись в эти годы назойливые
правозащитники? И что заставляло власти двадцать лет игнорировать европейскую Конвенцию прав и Страсбургский суд?
Как социально-экономические права человека парализуют его личные
права, так национальные права человека в свою очередь поглощают права социальные. Говорящие об информационных правах (четвертом поколении прав
человека) почему-то не думают о связанном с этим перемещением права в виртуальную реальность и по-донкихотски сосредоточились на противодействии
тотальному присмотру за людьми, ставшему необратимым в информационном
обществе. Когда перечисляют права человека, истолковывая их как личные
притязания, обеспеченные законом, тогда тем самым возлагают обеспечение
этих притязаний через государство на других людей. Такой взгляд на права –
взгляд паразитический, органично присущий человеку, но какой-то сомнительный в моральном достоинстве. Получается, что таким способом свои собственные потребности каждый законно удовлетворяет за счет всех других, любой из
которых может поступать точно так же. Человеческие потребности вполне могут быть жизненно важными и гуманитарно обоснованными, но принадлежат
они не другим, а тому, у кого возникают. Разбираться с собственными притязаниями приличный человек должен сам, не обвиняя кого-то и не требуя от него
бросить свои заботы и начать заниматься твоими. На поверку выходит, что
251
пользование правами – это существование за счет других, что не может считаться достойным человека ни по каким моральным меркам.
Когда философию права пытаются выстроить последовательно как онтологию, аксиологию, гносеологию права [15], тогда она структурируется в соответствии с подразделами философии, ведущими начало от систематизаторов,
публикаторов, переводчиков трудов Аристотеля, т.е. с традиционными онтологией (метафизикой), гносеологией (логикой), этикой, эстетикой. Новшество заключается в стремлении обособить вопросы правомерного поведения человека
от этики. Но у самого Аристотеля учение о праве излагается как раз в «Никомаховой этике». Если вы хотите узнать, что думал о праве тот или иной философ,
вам нужно обращаться к его этике. Отечественных мудрствующих германофилов сбивает с толка «Философия права» Гегеля, в которой он изложил свое понимание естественного права и науки о государстве в контексте христианской
моральности и нравственности. Поэтому этизировать философию права, если
она не превращена, как было у нас, в марксистско-ленинскую теорию государства и права, невозможно – она и так в этике, даже если изуродована до неузнаваемости.
Гораздо больше похоже на правду то, что человек не столько юридическое существо, сколько духовное, социальное, экономическое, политическое, да
к тому же еще – семейное, учащееся, работающее и убивающее оставшееся от
этих забот время на досуге. Для понимания права вообще, а тем более прав человека, стоит смотреть не на само право, наделяя его некой высшей ценностью,
а на самоценное человеческое существование, которое, если и может быть сведено к чему-то одному, то такое сведение непосильно человеку, поскольку сам
он в качестве чего-то сверхценного неизменно в итоге обнаруживает лишь самого себя. Онтология права – это не учение о бытии права в его различении с
законом, как полагают некоторые [16], и не только потому, что нет права вне
закона, а прежде всего потому, что собственного бытия (природа, сущность) у
того, что его не имеет, никогда не найти. Бытие, формы или источники права
юристам не так легко описать, но им еще хуже удается объяснить его чем-то
252
иным, чем само право. Подлинная онтология сводится к постижению человеческого бытия, в котором лишь при большом желании обнаруживается и право.
Ни исторически, ни актуально право без человека неизвестно, без человека права просто нет. Больше всего обнаружено права в жизни ушедшей, бытии прошлых поколений, а меньше всего – в живой жизни, которая стремится прорвать
любые тенета (или выпутаться из сети), именно потому, что живая. Призванное
предначертать пути правильных действий, право постоянно отстает от событий
именно потому, что в жизни преобладает спонтанность. Несомненно, право –
не больше чем система знаков, понятная весьма ограниченному кругу людей с
чужих слов, в которой обнаружить удается все что угодно, кроме самого человека. Размышлять онтологически стоит не о нормах, правилах, законах, конституциях, составленных на действующих или отживших языках, а обратившись к
повседневной жизни во всем многообразии человеческой деятельности, поведения, мысли. В самом человеческом существовании, а не в правовых явлениях
кроется смысл юридического, если он вообще в нем есть.
Примечания
Статью в 2014 г. опубликовал в рубрике «Полемика» журнал «Социальные и гуманитарные науки на Дальнем Востоке» (№ 4). В 2015 г. в этом журнале, в разделе «Полемика», была напечатана статья Ю.Р. Лившица «С позиции христианского атеизма (заметки по
поводу статьи А.П. Герасименко «Права человека: европейская антиномия»)» (№ 2). Эта
публикация, школярски-назидательная по тону и партийно-предвзятая по характеру, была
оставлена без ответа.
1. Адамс Г. Воспитание Генри Адамса. – М.: Прогресс, 1988.
2. Сорокин П.А. Долгий путь. – Сыктывкар, 1991.
3. Дженис М., Кэй Р., Брэдли Э. Европейское право в области прав человека (практика и
комментарии). – М.: Права человека, 1997. – С. 12.
4. Экштайн К.А. Основные права и свободы: по Российской Конституции и Европейской
конвенции. – М.: Nota Bene, 2004. – С. 364-365.
5. Демишель А., Демишель Ф., Пикемаль М. Институты и власть во Франции. – М.:
Юриздат, 1977.
6. Леже Р. Великие правовые системы современности. – М.: Волтерс Клувер, 2009.
7. Права человека: итоги века, тенденции, перспективы / под ред. Е.А. Лукашевой. – М.:
Норма, 2002.
8. Фридмэн Л. Введение в американское право. – М.: Прогресс, 1993.
253
9. Алексеев С.С. Право: азбука-теория-философия. Опыт комплексного исследования. –
М.: Статут, 1999.
10. Ивентьев С.И. Божественные права и свободы человека // Права и свободы человека:
проблемы реализации, обеспечения и защиты: материалы II Международной научно-практ.
Конф. 5-6 июня 2012 г. – Пенза; Прага: Социосфера, 2012. – С. 6-9.
11. Рудинский Ф.М. Экономические и социальные права человека и гражданина: совре-
менные проблемы теории и практики. – М.: Права человека,2009.
12. Сапрыкин Ю.М. От Чосера до Шекспира. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1985.
13. Туманов В.А. Европейский суд по правам человека. Опыт организации и деятельно-
сти // Туманов В.А. Избранное. – М.: Норма, 2010. – С. 634.
14. Глухарева Л.И. Права человека в России. – М.: Норма, 2006. – С. 434.
15. Иконникова Г.И., Ляшенко В.П. Философия права: учебник. – М.: ИНФРА-М, 2011.
16. Нерсесянц В.С. Философия права. – М.: Норма, 1997.
254
X. ПРОТИВОПРАВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ:
ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ПРАВОСОЗИДАНИЕ
Построение философии права следует начать с вопроса – почему люди
совершают преступления? Этот по-житейски обыденный вопрос относится к
разряду вечных. На вечные вопросы нет окончательных ответов, но, пытаясь
отвечать на них, мы попутно проясняем другие проблемы, помогающие все
лучше понимать казалось бы давно известное. В философии таковые группируются как онтологические, гносеологические, этические, эстетические и содержательно решаются на конкретном теоретико-эмпирическом материале в
русле определенной традиции. Философия права сосредоточена на политикоуправленческой деятельности, особенно в той ее части, что связана с социальном контролем человеческого поведения. В силу этого она может быть отнесена к отдельной сфере юриспруденции, которую называют правосознанием и которая связана со сферами правосудия, правоприменения, правотворчества, но в
нашем случае должна браться не столько в ее созидающей ипостаси, сколько в
ипостаси познавательной.
Обычный человек ничего не знает, да и знать не хочет о праве до тех пор,
пока его не привлекут к ответственности, т.е. не скажут – ты нарушитель и
должен отвечать по закону. При этом только компетентный специалист может
объяснить ему, в каком законе названо то нарушение юридических правил, которое он совершил и на основании какого узаконенного порядка его привлекают к ответу. Самостоятельно никакой человек, даже имеющий юридическое
образование и работающий в юридической сфере, не может этого сделать. Точно так же, как врача обычно губит самолечение, юриста – самооправдание (нет
судьи в своем деле). Это только в респектабельных юридических кругах подлинно правовыми считают цивилистические (гражданско-правовые) проблемы.
Отдельные поборники философии уголовного права не в счет [1]. В житейской
повседневности для каждого человека право начинается с проблем криминологических, обычно – уголовно-правовых, потому что даже рутинная админи-
255
стративная ответственность мало кем воспринимается как юридическая. Фактически получается так, что для любого человека имеет значение лишь то, как
квалифицирует его поступки официальная инстанция.
Рассуждая о праве, мы связываем его с той деятельностью по управлению
обществом, которая сводится к социальному контролю. Социологически это
лучше всего удается в пределах структурно-функциональных представлений,
где правовая система общества предстает системой правового регулирования и
обусловлена политической системой общества, которая собственно и выступает
как управляющая обществом подсистема. Различая в управлении фазы нацеливания, регулирования, контроля, подытоживания и нового нацеливания, мы
находим, что в чистом виде правовое регулирование – это фаза управления.
Вместе с тем сама правовая система не сводится к юридическим учреждениям
(правосудия, правотворчества, правоприменения) и включает в себя, кроме них,
еще и весь массив юридических актов (систему права), а также правосознание
(разум и чувства) и правоотношения (публичные и частные).
В общей теории государства и права преступление относится к правовому
поведению, в котором отличается от правомерного (полезного для общества)
как неправомерное (опасное для общества) и определяется вместе с проступком
как правонарушение. Нужно сказать, что за словосочетанием «правовое поведение» в действительности ничего не скрывается. На поведение, соотносимое с
правом, указывает термин «правомерное». Поэтому, как видно, теоретики
обычно не замечают, что правомерное распадается на противоправное и правопослушное. Только после этого, размышляя о преступном поведении, мы можем указать на его оборотную ипостась – правосозидание, но не направопослушное поведение. Это правопослушное поведение распадается на конформистское и активное, тогда как противоправное поведение – на преступное и
правосозидающее. Та часть противоправного, которая воспринимается как правонарушение, но со временем или при стечении обстоятельств именуется не
преступлением, а правосозиданием и составляет подлинную оборотную сторону преступного, которой по непонятным причинам мало кто интересуется.
256
Обычно, чтобы лучше понять нечто, мы находим еще что-то и указываем
на него как противоположное. Что противоположно преступлению? Теоретики
государства и права указывают на правомерность. Есть преступное, а есть правомерное. Соответствующее праву – это правомерное, а то, что не соответствует праву, – преступное. Преступное таким путем отличается от правомерного.
Фактически, рассуждая так, мы просто кладем в основание право, чтобы посмотреть, насколько действия людей ему соответствуют. Получается, что соизмеряя с правом, измеряя правом, используя право в качестве мерки, мы устанавливаем совершенно нейтральную право-мерность. Как у мерки, в такой процедуре, у права нет ничего положительного или отрицательного. Измеряется
правом действие, нас интересует именно действие, и любое действие при этом
становится постольку правомерным, поскольку измеряется (мерится) правом.
Если результат измерения отрицательный, то поведение называется противоправным, а если он положительный, то правопослушным. Выходит, что противоположность негативному преступному, его положительный антипод – это не
правомерное, которое нейтрально лежит посредине, а правопослушное. Продолжая процедуру соизмерения уже внутри противоправного, мы неизбежно
найдем, что преступному (наказуемому, караемому) действию противостоит
правосозидательное(поощряемое, награждаемое) действие.
Термин «правосозидание» выглядит претенциозно и неуклюже. Наверняка было бы гораздо благозвучнее говорить не о правосозидании, а о правотворчестве. Но под правотворчеством теоретики права обычно понимают лишь законодательную деятельность официальных инстанций – представительных, депутатских, делегатских собраний. Издавна такие инстанции называются органами представительной (законодательной) власти, и с этим приходится считаться. Впрочем, в истории немало случаев, когда такого рода собрания принимали документы, становившиеся со временем символически-учредительными,
т.е. воспринимавшиеся как бы краеугольными камнями в основании новой правовой системы. К примеру, Декларация независимости 1776 г. в Америке или
Декларация прав человека и гражданина 1789 г. во Франции.
257
Стремление найти умиротворяющую середину и удержаться от крайностей, так присущее людям, А. Камю связывал с древнегреческой цивилизованностью, которую отличал от современного ему европейского варварства. Он
думал, что солнечно-ясная, полуденная мысль греков снова поможет избавиться от сумеречно-темного наваждения, как уже помогла в эпоху Возрождения.
Мир движется по кругу и сохраняет себя благодаря тому, что люди держатся
середины между бытием и небытием в творческом порыве. Человек призван не
судить или угнетать, а творить [2]. Но творчество начинается с бунта, и озарение приходит на краю, а не посредине добродетели. Философии права нужно
разобраться в том, что такое подвиг и награда, связанные с правонарушением в
виде правосозидания, в отличие от преступления и кары, тоже связанных с правонарушением. Об этом попытался написать на заре XX в., еще до изгнания из
России, П.А. Сорокин [3]. Скорее всего в то время, по молодости лет, он еще не
понял, что само преступление может стать наградой, а подвиг обернуться карой. К тому же он попросту хотел быть ученым юристом и писал диссертацию,
от которой и тогда требовалась лишь перспектива новизны.
Юридическая жизнь (как теория, так и практика) в своем зарождении и
становлении получает специфические характеристики прежде всего через факты правонарушений, а не в гражданских правоотношениях. Понятие кражи
определяется раньше, чем понятие собственности, и независимо от него. Люди
издавна убивали друг друга, причем в незапамятные времена – для пропитания,
понятия не имея о праве на жизнь. Ведь сама жизнь несет в себе смерть. Любой
нормальный ребенок, по мнению взрослых, ведет себя даже на их глазах если
не как преступник, то как заправский хулиган. В реальной жизни каждый из нас
руководствуется обстоятельствами и здравомыслием, а не юридическими правилами. Более того, даже когда люди знают правила, они без малейшего сомнения через них переступают, если этого требует сложившаяся обстановка. Всем
известно, что живем мы не по правовым канонам, а как получится, поэтому
главное – не попасться на нарушении (не пойман – не вор). Стоит ли удивляться, что никакой уголовный кодекс не способен угнаться за чрезвычайно по-
258
движной и переменчивой преступностью. Ведь одно и то же событие в одно и
то же время может быть квалифицировано полярно противоположным образом,
не говоря уже о суждениях потомков.
Так, даже самое громкое и очевидное убийство (скажем, царствующей
семьи Романовых в 1918 г.) с точки зрения коммунистов – подвиг во имя революции, а в глазах монархистов – тягчайшее преступление перед страной. Нельзя не признать, что такое происходит везде и постоянно, но по человеческому
обыкновению нас больше интересует родное. И вот зимой 2014 г. в центре Киева наемные снайперы убивают наемных бунтарей. Имена снайперов и тех, кто
все это организовал, мы скорее всего никогда не узнаем, а имена застреленных
в суматохе людей мгновенно вошли в «небесную сотню» – список имен очередных героев очередной украинской революции. Обновленные власти пошли
дальше – день 21 ноября объявлен Днем независимости и свободы. Это было
сделано в честь годовщины «евромайдана» (который представляли как убитые,
так и убийцы) и в связи с десятилетием «оранжевой революции». И сделано
было, вполне очевидно, в пику Дню примирения и согласия (4 ноября), провозглашенному не так давно в Москве праздничным вместо Дня Великой Октябрьской социалистической революции (7 ноября),бывшем общим праздником
для всех народов Советских Социалистических Республик (Украинской тоже),
входивших в Союз с 1922 г. по 1991 г. Получается, что любые убийства можно
трактовать и как героические подвиги, и как тяжкие преступления, а одних и
тех же людей называть то героями, то преступниками, если время убийств посчитать судьбоносной политической революцией.
Говоря о праве, мы имеем в виду юридические правила поведения, сводящиеся к запретам и дозволениям. Юридические правила отличаются от других правил поведения (привычных, религиозных, приличествующих, специально-технических и пр.) тем, что они установлены и зафиксированы официальнопублично и, как правило, документально. В качестве основного источника права люди всегда ссылаются на какой-нибудь текст. Говоря о людях, мы имеем в
виду как человека (отдельную личность), так и общество (совокупность людей).
259
Преступления совершают не только отдельные люди, но и человеческие сообщества. С точки зрения индивида – любое общество может стать преступным,
а с точки зрения общества – любой человек. Ради самосохранения общество
всегда жертвует отдельными людьми. Сказанное совершенно очевидно на
уровне государственной жизни, в которую все люди погружены как граждане.
При этом лишь малая часть их становится государственными служащими
(гражданскими и военными), тогда как основная масса пребывает в состоянии
подвластных обывателей. Не будем пока касаться военной службы, но отметим
– прохождение государственной службы не гарантирует человеку ни образцовой гражданственности, ни постоянной правопослушности его поведения. Всем
известно, что чиновные люди нередко совершают преступления и склонны
подменять гражданские добродетели бюрократическими, а то и коррупционными. Что касается обычного обывателя, то он может демонстрировать свою
гражданскую позицию не только в лояльности, но и в протесте, а последний
способен обретать противоправные формы.
Все представления о преступности и преступлениях покоятся на двух
установках – реалистической и идеалистической. Реалистичный подход заключается в том, что как преступность вообще, так и отдельные преступления неискоренимо присущи людям. Идеалистический подход заключается в том, что
преступность и преступления рано или поздно будут ликвидированы. Обращаясь к преступности и преступлению, мы, часто не замечая разницы, оперируем
понятиями общего и единичного. Преступность – это нечто всеобщее, у которого есть свои признаки, показатели, причины и т.п. Преступность издавна изучается не столько криминологами, сколько социологами. Понятие о преступном
обществе – социологическое понятие. Люди склонны обвинять в преступности
кого угодно, только не себя. Рост преступности – одна из любимых публикой
тем. В отличие от преступности преступление всегда единично и всегда персонально. В этом случае есть только формальные признаки, установленные законом, но нет никаких оснований говорить о личности преступника больше, чем
о личности человека вообще. Изучением личности, в том числе преступника,
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]