Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская философия права. Очерки 2007-2017 гг.
.pdf
мало сил, чтобы доказать преимущества пролетарских наук перед всеми
остальными, удовлетворительно сделать это никому и нигде не удалось. Юриспруденция (наряду с медициной и богословием) всегда считалась университетской наукой. Тогда как и в те времена (не только сегодня) далеко не все считали
философию наукой, а многие не сомневались в том, что основная масса ученых
(людей науки) – люди верующие. Важнее то, что в понимании марксистов государственно-правовые установления ничем по существу не отличаются от церковно-религиозных, потому что каждое на свой лад лишь спасает людей от
страха друг перед другом. Точно так же, как теологическое мировоззрение будет изжито в мировоззрении научном, считают они, юриспруденция растворится в науке управления обществом, люди перестанут бояться друг друга и, избавившись от иллюзий, станут счастливыми [7].
Советские марксисты-ленинцы обычно прочитывали Маркса и Энгельса
по-своему (творчески), но непременно ссылались на атеизм классиков [8]. При
этом сами основоположники научного атеизма, поднятые на недосягаемую высоту такими верными последователями, как В.И. Ленин, были превращены их
единоверцами в сакральные фигуры, затмившие по значимости всех прежних
пророков. Пережив период культового поклонения И.В. Сталину, они перестали множить идолов, но успели оставить потомкам этический шедевр «Моральный кодекс строителя коммунизма», вполне очевидно составленный из новозаветных библейских постулатов. Получилось так, что строить коммунизм в мировом масштабе лучше удавалось хоть и по науке, но лишь с опорой на христианское мировоззрение, а не на буддистское (возникшее лет на шестьсот раньше)
или мусульманское (появившееся на шестьсот лет позже), распространенные
среди людей разных континентов наряду с христианским. Вполне ожидаемо,
последователи марксистско-ленинского учения на этих континентах стали добавлять к новому иконостасу собственные лики, – скажем, Мао Дзэдуна или
Ким Ир Сена в конфуцианско-буддистском ареале, Че Гевары – в ареале латиноамериканского католицизма, или Муамара Каддафи – в пространстве североафриканского мусульманства. При этом в таких случаях никогда не забывали
181
говорить о национальной окрашенности (или цивилизационной самобытности)
своей коммунистической перспективы, которую пока разделяют лишь союзники, но рано или поздно с благодарностью примут все народы.
Справедливости ради нужно признать, что еще до появления на проповедническом поприще не то что Иисуса Христа, но даже Будды Шакьямуни
среди людей в самых разных и весьма отдаленных друг от друга местах бытовало убеждение в том, что человеку доброй воли и с чистой совестью для
счастливой (правильной) жизни не нужны никакие публичные установления –
ни культовые, ни административные, ни правовые. Это обстоятельство всегда
было сильным доводом для концептуальных сторонников внеконфессиональной (автономной) морали и анархизма. Скажем, в Китае с древнейших времен
считают (на это ссылался Конфуций), что законы и полиция нужны для варваров, а не для подлинных ханьцев. Здесь же с незапамятных времен известно (об
этом напоминал Лао Цзы), что недеяние, молчание, отрешенность, как истинный путь (дао), доступны каждому человеку в любых политико-правовых условиях. По свидетельствам Секста Эмпирика и Диогена Лаэртского, среди древнегреческих мыслителей были такие (к примеру, Пифагор или Пиррон), которые рационально обосновывали несвязанность истинной праведности с какойлибо официальной религиозностью или законопослушностью. Отметим еще
раз: все, что нам доподлинно известно о самих себе, не старше 10 тысяч лет, т.е.
позади еще как минимум тридцать не проясненных тысячелетий.
Благоговение и протест
Как ни велик соблазн держаться биологических рамок онтогенеза – филогенеза, мы не можем этого сделать, потому что человеческая натура пропитана
культурой, т.е. надбиологической системой адаптации. Эта система вполне может быть названа идеологической, поскольку построена на разуме и действует
через язык. Как показывают историки, решающую роль при этом играют религии, в русле которых появляются священные писания, моральные кодексы, правовые системы и другие явления культуры. Главное, что делает религия – это
182
окончательная кодификация поведения на основе незыблемых (священных) положений, возможная лишь на определенном языке. При этом декларированные
устои тем прочнее, чем абсурднее. Подход к человеку с рациональных позиций
всегда заканчивается провалом очередной концепции. Культ рациональности,
как показала Французская революция 1789 г., влечет расколы, разногласия,
террор, т.е. вера в разумность сама себя подрывает и уничтожает. Уцелевают не
плоды концептуализации живого, а только иррациональные верования, которые
благополучно уживаются с повседневным здравомыслием.
Если внешние религиозные и правовые ограничения существуют вокруг
нас как организованные и учрежденные, то внутренние ограничения духовны,
т.е. растворены в психике. Даже если первоначальные внешние ограничения
были только религиозными, а их разделение на государственные и церковные
произошло позднее, то в душе подобное разграничение невозможно в силу ее
изначальной и неустранимой амбивалентности и антиномичности. К названным
внешним политическим ограничениям нужно добавить экономические и социальные. Предметно выраженное, осязаемое в реальной действительности (экономическое, политическое, социальное) всегда отличается от духовного как
идеального, невоплощенного, но не менее реального, всегда наличествующего
и неотвратимого. От внешнего можно попытаться убежать, скрыться, изолироваться, но от внутреннего не убежишь, оно всегда и везде с тобой, оборачиваясь
то райским спокойствием, то адским горением. Все это говорит нам о том, что
религию нельзя обойти как внутренний источник права – ту склонность к преклонению (благоговению) перед чем-нибудь, которая, наряду с жалостью и
стыдливостью, присуща психике любого человека [9].
Внутренняя склонность человека преклоняться (благоговеть) перед чемто таким, что физически и духовно сильнее него, хоть и не нашла до сих пор
общепринятого объяснения, остается совершенно очевидной. Получается, что
благоговеет человек перед необъяснимым, перед тайной. Но ведь не менее очевидной является внутренняя склонность человека протестовать, т.е. действовать
наперекор, вопреки, против, назло, отвергать, разрушать и т.п. Эта склонность
183
так сильна и неискоренима, что человек, даже понимая, что вредит прежде всего самому себе, и заглушая инстинкт самосохранения, все равно постоянно ей
следует. Трудно отделаться от впечатления, что человеческая психика успешно
сопротивляется самопознанию, регулярно превращая в умалишенных (в глазах
других) тех из нас, кто безоглядно преуспевает в самокопании. Нужно прояснять соотношение религии и права, обращаясь не только к преклонению (благоговению), но и к протесту (отвержению), как равноправным свойствам человеческой души (психики).
Окружение требует от человека покорной активности, общественно полезной деятельности, работы над собой и т.п. Этому и служит религия, потому
что она призвана смирить идущее изнутри неистовство, внедряя через страх
божий смиренность, самоотречение, благонравие и т.п. Не преклонение в благоговении изнутри души порождает веру, а, наоборот, вера нисходит на человека, чтобы заглушить присущее ему бунтарство. В этом же направлении действует право, хотя и старается не вмешиваться в душевные треволнения. Но
ведь известно и другое. У каждого народа есть такие герои – подвижники духа,
не убоявшиеся ради своих убеждений в одиночку пойти на муки и смерть, которые воспринимались современниками не иначе, как злодеи и преступники.
Везде и всегда новые горизонты хоть в религии, хоть в праве открывались вероотступниками и правонарушителями. Сколько раз только на наших глазах
вчерашние исчадия ада (демоны, бесы) назавтра становились вестниками рая
(ангелами) или наоборот.
Адаптивные возможности человеческой культуры настолько велики, что
способны повредить механизмы биологической адаптации – человек всеяден
(вплоть до искусственного питания); выживает в пустынных песках и льдах; его
психика пластична (разум вполне подавляется духом), а ее бессознательная
часть настолько неисчерпаема, что дает невообразимые возможности слову и
неограниченные пространства для невербальной фантазии. Возможное вмешательство в человеческий геном сулит последствия пострашнее тех, что стали
известны из-за вмешательства в структуру атомного ядра. Пока что расшиф-
184
ровка человеческого генома лишь подтвердила то, что знали всегда, – человек
мало чем отличается от других животных, точнее и проще сказать, – это аномальное животное. Его аномальность обусловлена словесным мышлением, т.е.
разумностью, которая развертывается не только в живой безошибочности здравомыслия (рассудочности), но и в губительном схематизме умничания (рациональности). Воображение позволяет человеку создавать из слов такие абстракции, логические конструкции, идеи, которые неразумны именно в силу рациональности. Эти идеи – не что иное, как дух, поселившийся в душе. Единое психо-соматически, каждое человеческое существо (одушевленное тело) дробится
изнутри рационализированием и как бы поднимается над собой, становясь одухотворенным (идейным) существом с мозаичным сознанием, начиненным запретами.
В расхожем понимании проблематика права – это проблематика свободы,
т.е. социально ограниченной персональной спонтанной активности. Социальные ограничения – это не только внешние ограничения, но и внутренние. Похоже, что социальные ограничения свободы – это и есть право. Реальному пониманию существа дела препятствует магия самого русского слова «право». С
этим словом невольно ассоциируется – могу, имею возможность, потому что
таково мое право. Иметь право – значит законно притязать, быть вправе что-то
делать или не делать, т.е. отказываться делать. А что ты вправе делать? Все что
угодно, за исключением… Вот это «за исключением» и есть право, т.е. словом
«право» называются запреты. В дозволениях человек не нуждается. Человек
живет, его жизнь многообразна, ее не уложить в юридические рамки. Своей
простотой она сводит человека с ума. Жизнь принадлежит самой себе, а то, что
как бы сдерживает ее проявления, т.е. ограничивает, – это и есть право. Поэтому в руках человека смерть, а не жизнь, и он имеет не право на жизнь, а право
на смерть. Он живет не потому, что ему разрешили жить, а потому что появился на свет, хотя никого об этом не просил. Тот, кто произвел его на свет – не он
(мужчина), а она (женщина) могла просить – когда, мечтая о ребенке, вымаливала его (у какого-нибудь истукана, у мужчины, у всевышнего), а ведь могла и
не хотеть потомства.
185
Само отделение человека от других приматов, его выделение из животной
среды – это следствие онтогенетических аномалий и мутаций.Какой-нибудь из
приматов, наделенный чувствами и умом, как и все остальные, вполне мог
смотреть вокруг и думать не так, как смотрят и думают другие. Такого рода
аномальные способности передаются по наследству. Они могут открыться из-за
того, что было съедено нечто, повлекшее такое обострение чувств и мышления,
которое понравилось и стало намеренно вызываться тем же способом питания.
Давно замечено, что источником экстраординарного воображения являются
вещества опьяняющего и галлюциногенного свойства, случайно попадающие в
организм вместе с пищей, а затем целенаправленно культивируемые. Пищевое
открытие такого рода передавалось кому-то из окружающих, воспроизводилось
снова и снова, превращаясь в привычку и периодически порождая новые открытия [10].
Именно такие вещества приводят сознание в аномальное состояние, когда
оно вдруг обнаруживает невиданные горизонты и находит для своего выражения невероятные слова. Основное, может быть, решающее, что дифференцирует людей, – это сила воображения и дар слова. Физическое превосходство значит довольно много, но диапазон его воздействия не широк. Сила воображения
позволяет прозревать, усматривать нечто совершенно недоступное другим, а
дар слова – высказывать, формулировать такое, что больше никому не под силу. Такие различия невозможно обнаружить вне общения с себе подобными,
т.е. способными их заметить, оценить, воспринять, подпасть под их силу. Но то,
что отмеченная особость присуща отдельному человеку как дар, недоступный
другим, совершенно очевидно. Людьми искусства и литературы рождаются, а
не становятся. Может быть, многие из родившихся таковыми не стали ими в
действительности, и мы о них ничего не знаем. О тех, кого мы знаем, было бы
глупо судить по ординарным меркам. Они попросту не так видят, не так слышат, не так думают, как основная масса людей, и это врожденный дар, а значит
– унаследованный генетически. Именно такие люди открывают другим новые
горизонты. Именно через таких людей произошло выделение и отделение людей от остальных близких им по виду животных.
186
Среди вполне нормальных людей есть такие (знатоки называют их синестетами), которые отличаются от своих современников тем, что ощущают цвета
на вкус, видят звуки, слышат формы, ощущают эмоции тысячами различных
сочетаний [11]. Считается, что такое возможно при доминировании процессов
правополушарной (пространственно-образной) деятельности мозга над процессами левополушарной (логико-вербальной). Присущее архаическому сознанию
симбиотичное единство религии, искусства, науки, скорее всего, и было выражением процветания именно невербального символического мышления. В европейском (христианском) культурном ареале о синтетически-ассоциативном
сознании мы судим по художественному опыту, который хотя и приветствуется, здесь давно оттеснен как слишком расточительный на вторые роли сознанием рационально-логическим, житейски более продуктивным. По индуистским
представлениям, а также по свидетельствам древних египтян и греков, звучащая речь (язык), извлекаемые звуки (музыка), телодвижения (танец) – это одно
и то же искусство. Скорее всего, архаичное искусство было вокальным и пластичным. Мы также знаем, что все из первых созданных людьми текстов, если
не считать обрывков хозяйственно-технических записей, изученных к настоящему времени, – это поэтические тексты, т.е. явления искусства. Таковы «Махабхарата» и «Рамаяна», питающие индуизм; древние греки боготворили Гомеровы «Одиссею» и «Илиаду», а «Теогония» Гесиода – основной источник
наших знаний об их политеистической религии. Кроме книг законов, в библейском Ветхом Завете немало удивительно поэтичных страниц – Псалмы, Песнь
Песней и пр.
Пытаясь сохранить постигнутое как достижение среди своих, остальным
запрещали этим пользоваться, что вызывало протест и собственные поиски в
столь привлекательном направлении. С переменами в питании менялись чувства и мысли, складывались стереотипы поведения, аномальные по сравнению
с прежними. По самой новой из таких стереотипных схем вполне допустимо и
отрицание зачатия нормальным путем, и выращивание чужих детей однополыми супругами, и клонирование человека. По обычным понятиям, несомненное
187
право на что-либо имеет лишь тот, кому это самое что-либо принадлежит, потому что он его создал и может уничтожить. Права на собственную жизнь человек не имеет. Жизнь принадлежит самой себе, а не уже живущему человеку.
Он порожден другим человеком – матерью. Мы знаем, что человек может появиться в результате слияния двух яйцеклеток – мужской и женской. Другого
способа нет. Разве созданное двумя людьми (мужчиной и женщиной) принадлежит не им, а тому человеку, который от них появился? Эмбрион может жить
только в принадлежащей женщине утробе, но имеет ли она на него право?
Младенец, произведенный матерью на свет, если она умерла при родах и нет
отца, может выжить благодаря другим людям. Значит ли это, что они имеют на
него право? Кому же не известно, что люди постоянно уничтожают эмбрионы и
лишают жизни как младенцев, так и родителей?
По своей сути любая жизнь (человеческая тоже) – это самовоспроизводство. В жизни самой по себе нет запрета на убийство или уничтожение. Живая
природа гибнет лишь при катастрофах, связанных с огнем, но не с водой. После
сгорания живого не остается, а в воде всегда есть жизнь. Внутренний, духовный огонь испепеляет психику, а пламенная идея иссушает рассудок. Душа
находится в коре головного мозга, клетки которого питаются гуморальной подсистемой фактически жидкостного организма, состоящего из белков и нуклеиновых кислот. Новорожденный выживает только благодаря выпаиванию.
Наиболее емкий образ человеческой жизни – «кровь, пот и слезы», – отсылает к
воде. Живое происходит из воды, а не из огня. Всемирные потопы – не уничтожение жизни, а лишь наказание, после которого жизнь обновляется. Запрет на
уничтожение жизни появляется с человеком, которому нельзя ее прекращать
потому, что не он ее создает. Он сам, как растения и животные, либо сотворен,
либо возник произвольно, что на самом деле для каждого из нас – одно и то же.
Человек – лишь звено в цепи жизни, но такое звено, которое губит как растения, так и животных, да и самого себя. Человек не может жить, не питаясь другой жизнью. Растение может жить при каких-то минимальных условиях, и не
всем животным нужны растения. Растения и животные не нуждаются в челове-
188
ке. Им хватает воды, воздуха и самих себя. Человеку же, чтобы жить (самовоспроизводиться), воды и воздуха недостаточно, ему нужны растения и животные, которых он не может не истреблять. Только человек живет не сам по себе,
а за счет окружающей его жизни. Установив для себя запрет на уничтожение
живого, человек, чтобы не погибнуть, постоянно этот запрет нарушает – в поте
лица своего проливает кровь (свою и чужую),слезно скорбя об этом.
Человек всеяден настолько, что в любых культурах обнаруживаются пищевые запреты и лакомства, постоянство которых лишьв том, что они меняются местами (как вино и свинина у христиан и мусульман). Первоначальным занятием людей считаются собирательство и охота. Собирается и съедается все
растительное и животное, преимущественно недоеденное хищниками, за которыми люди следуют на безопасном расстоянии, как завороженные. Можно не
ограничиваться подбиранием остатков, но, подражая хищникам, добывать самому, совершенствуясь в этом мастерстве. Человек-одиночка невозможен. Он
кем-то создан – рожден самкой (женщиной) после спаривания с мужчиной
(самцом).Из тех, кто спаривался, всегда остается одна, которая рожает, остальные уходят. Можно не знать того самца (мужчину, отца), от которого зачат ребенок, но всегда известна родившая самка (женщина, мать). Точно так же, как
всегда известно, что рано или поздно она тебя бросит, потому что ты вырос, а
ей нужно заботиться и о других. Для человека на первом месте всегда мать, а не
отец. Он вышел из матери, которая, если сразу его не бросила, то заботится о
нем как может. Отца даже мать не всегда знает, а лишь обманывает ребенка
рассказами о нем. Наверное, поэтому роль тайны исполняется матерью недолго,
а вот отец может исполнять эту роль вечно. У ветхозаветного иудейского и у
коранического мусульманского отца нет имени и образа, а в буддизме, даосизме и конфуцианстве отец – это небо.
Таковы родители – отец недостоверен или недосягаем, а мать обманывает
и бросает. Но все это мелочи по сравнению с людоедством. Установлено бесспорно, что люди всегда поедали и до сих пор поедают друг друга [12]. Если
раньше (в патриархальном стиле) больше склонялись к тому, что запрет на
189
убийство и поедание плоти некоторых животных ведет начало от убийства и
съедения сыновьями своего отца, то теперь (в стиле матриархата) считается более правдоподобным, что взрослые убивали и съедали детей (может быть, чужих) и если убивал все-таки гипотетический отец, то кулинаром скорее всего
была та (почти как та мать, которая спасала в блокадном Ленинграде от голодной смерти других детей за счет одного), что произвела на свет, т.е. мать, способная и дальше производить себе подобных от любого мужчины. Не поэтому
ли женщина, которая кормит и вынуждена решать, кем кормить, – не только
богиня плодородия, но и богиня правосудия в политеизме?
Каждый человек в какой-то момент своего детства обнаруживает себя
среди социальных, экономических, политических ограничений. Они предстают
ему как готовые через семью, учебу, работу, на досуге, но всегда мешающие
быть ребенком, т.е. просто и самозабвенно играть. Если он спросит себя – откуда все это взялось, то первым ответом должен быть такой: все это делается
взрослыми людьми, которые необязательно могут быть моими родителями, но
всегда меня одергивают, даже тогда, когда вроде бы вместе со мной играют.
Почти сразу же выяснится, что сами взрослые, всегда тебя окружающие, тоже
раньше были детьми. Значит, и они, как ты сегодня, тоже когда-то и где-то обнаружили себя шкодившими среди взрослых. Дети не понимают, что они бесстыдны, жестоки, своевольны, они ничего не боятся. Это понимают и за них
боятся взрослые, которым почему-то всегда приятнее воспитывать чужих детей
и которые склонны прощать собственным (как себе) цинизм, агрессию и своенравие. Ведь стыдливость, жалостливость, благоговение (желательно напоказ,
по отношению к другим) постоянно сосуществуют с сокровенным бесстыдством, жестокостью, нигилизмом, присущим каждому в отдельности (будьте
как дети).
Вывод неизбежно прост – наверняка был какой-то самый первый взрослый, которого нужно считать создателем, родителем, предком всех последующих. Как таковой он несомненен. В себе можно сомневаться и можно считать
окружение чужим, в котором ты оказался случайно. Но в наличии предка сомне-
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]