Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская философия права. Очерки 2007-2017 гг.
.pdf
жизнь – это значит дать то, что нужно для жизни, т.е. право на довольство как
«возможность жить по-человечески и воспитывать детей так, чтобы сделать из
них равных членов общества, стоящего более высоко, чем наше». Такая задача
не может быть разрешена законодательным путем, по юридическим правилам
[53]. Подлинно человеческие права следует не у конституции выпрашивать, а
«брать с боя». Эти права существуют лишь постольку, поскольку человек готов
защищать их с оружием в руках [54].
Типичность, распространенность, популярность приведенных положений
можно объяснить просто – за ними стоит понимание права не как запрета, а как
гарантированного притязания. Если право – это гарантированное притязание,
то суть вопроса в том, кто это притязание гарантирует, т.е. обеспечивает. Притязание всегда твое (персональное), но гарантий ты ждешь от других (социума).
Кто они? Если ближайшее окружение (родня, община), то это общественные
гарантии, которые принято называть обычными. Получается обычное право.
Если официальные общественные инстанции (сообщество), то это корпоративные гарантии. Получается политическое право. Если специальные официальные инстанции (общество), то это государственные гарантии. Получается юридическое право. На каждом из трех уровней гарантирования персональных притязаний, субъект гарантирования становится шире, все более обезличивается и
отдаляется от притязающего персонажа, т.е. все больше отчуждается от него.
Уже в непосредственном окружении нет полного совпадения персональных
притязаний (ожиданий) с социальными гарантиями. Твои собственные ожидания, всегда уникальные, не понимаются даже самыми близкими людьми вполне
точно, и ты вынужден принимать ограничения и копить разочарования (тебе не
все можно), но не хочешь этого и начинаешь сопротивляться (бунтовать). Так
заботятся о ребенке, чтобы он сам себе не навредил шалостями. В более широком сообществе, будь то муниципальное, профессиональное, вероисповедное
(т.е. любое корпоративное) объединение, ограничений и разочарований становится больше, но и расширяется возможность сопротивления, которая из личного бунта превращается в коллективный (партийный) протест. В пределах
121
всеобщего объединения (государства) твое личное бунтарство, соединившись в
протесте с единомышленниками (партия), обретает общественное значение и
превращается в политическую борьбы с другими аналогично возникшими сообществами.
Если право – это запреты, то вопрос в том, от кого исходят эти запреты.
Когда они исходят от близких людей, то воспринимаются как почти свои собственные, т.е. как самоограничения. Против них можно возражать, но такое несогласие соблюдать запрет воспринимается скорее как шалость. Когда источник запретов некое сообщество (муниципальное, профессиональное, вероисповедное), тогда возникают общественно-необходимые правила (корпоративное
право), протест против которых может реализоваться в перемене сообщества,
замене одного на другое, более предпочтительное. В таких случаях можно говорить о неуживчивости. Когда источник запретов всеобщее объединение (государство), тогда речь идет о законах, протест против которых оборачивается
противоправными поступками (неправомерными действиями), влекущими
юридическую ответственность.
Точно так же, как Прудон подхватил утверждение, что «собственность –
это кража», Бакунин поддержал идею о том, что «государство – это преступление».Ни Прудон, ни Бакунин не были первооткрывателями этих парадоксов, но
оба сделали для их обоснования и распространения так много, что обрели репутацию чуть ли не первопроходцев. Незаконное присвоение (кража) и противоправное поведение (преступление) благодаря трудам анархистов из заурядных
юридических тем превратились в центральные проблемы общесоциологической
мысли, истолкованные политико-экономически. Задолго до них протестантское
скопидомство, породившее европейскую цивилизованность, поставило вопрос
«сколько стоит?» выше всех остальных. Но разнообразные человеческие взаимосвязи и отношения, образующие общество, отчетливо структурируются не в
одной или двух, а по крайней мере в четырех сферах, у каждой из которых свое
силовое поле. Экономическая сфера и составляющие ее отношения сосредоточены на хозяйствовании и нацелены на прибыль. Ее сила в деньгах и предпри-
122
имчивости. Тогда как политическая сфера сосредоточена на управлении и осуществлении публичной власти. Ее сила – в должностях и служении. Если первая опутывает людей производственно-потребительскими связями, то вторая –
распорядительно-исполнительскими. Одно дело – прибыльно торговать, другое
– успешно руководить. Администрирование способно погубить торговлю, а
государственное поприще разлагается продажей должностей.
Как бы забывая о понятной им многоликости власти, в своих текстах Бакунин и Кропоткин постоянно употребляет понятия авторитета, господства,
власти, политики, государства, управления, закона как синонимичные, общий
знаменатель которых – угнетение. Бакунин убежден: «Политика непременно
всегда и повсюду имеет единственную главную цель: создание сильной власти,
способной подавить человеческую справедливость и свободу». На европейском
континенте эксплуатация богатств и жизненных ресурсов наций с XVII в. осуществляется на тщательно разработанной научной основе искусственным механизмом централизованной власти (военной, бюрократической, полицейской,
финансовой), который стал объектом чего-то вроде религиозного культа –
культа светской власти, культа власти правителей и их чиновников [55]. Точно
так же рассуждает Кропоткин. Но разве они не понимают, что та негосударственная власть муниципалитетов, профессиональных синдикатов, самодеятельных корпораций, перед которой они согласны преклоняться от всего сердца, тоже является политической? И чем так самозабвенно занимаются они сами,
если не политикой? Конечно, они понимают все это, чистосердечно уповая
лишь на человеческое здравомыслие, совестливость, добровольность, почему и
называют себя идеалистами.
Но кроме сфер экономики и политики, люди вращаются еще в социальной и духовной сферах, которые являются для них силовыми полями (пространствами действия сил)групповой принадлежности и поглощенности идеями, от которых они зависят не меньше, чем от хозяйства или администрации.
Одержимость идеями свободы и равенства, как исключительная поглощенность
определенными мыслями,ничем не лучше любой другой одержимости, которую
123
Герцен более точно называл «поврежденностью» [56]. Раскованность духа понятна и вполне осуществима, что демонстрируют они сами, как делали до них
очень многие вольнодумцы. И если главный вопрос дня – обеспечение фактического, а не формального равенства, то решить его можно лишь путем социального переворота. Что это значит? Добиться полной социальной однородности общества, а не только имущественного равенства (следствие экономического переворота), самоуправления (следствие политического переворота) и раскованности мысли (следствие духовного переворота), т.е. преодоления различий
между любыми группами людей, на каких бы основаниях они ни складывались
– кровно-родственных, культурно-бытовых, поло-возрастных и т.п.
Когда Кропоткин пишет: «В обществе, в котором установится равенство
между людьми и в котором хозяин не сможет пользоваться подчиненным положением рабочего, мужчина – подчиненным положением женщины, а городской рабочий – подчиненным положением крестьянина, – в таком обществе деление на классы исчезнет» [57], тогда он указывает лишь на политико-экономическую сторону социального вопроса, и мы знаем, что в этом смысле он вполне
разрешим и давно разрешен в странах европейской цивилизованности. Но сегодня в Европарламенте на повестке обсуждение той «резолюции», проект которой написал Бакунин: «Так как мы искренние, а не лицемерные поклонники
личной свободы и во имя этой свободы ненавидим от всего сердца принцип
власти и всевозможные проявления этого божественного противочеловеческого
принципа; так как мы ненавидим и осуждаем всей силой нашей любви к свободе власть родительскую и учительскую, находя их одинаково безнравственными и пагубными; так как повседневный опыт доказывает нам, что отец семейства и школьный учитель, несмотря на свою обязательную, вошедшую в пословицу мудрость, и даже в силу ее, ошибаются относительно способностей своих
детей еще легче, нежели сами дети; и так как в силу общего человеческого закона, закона неопровержимого, рокового, всякий человек, имеющий власть,
злоупотребляет ею, школьные учителя и отцы семейств, устраивая произвольно
будущность детей, обращают гораздо больше внимания на свои собственные
124
вкусы, чем на естественные склонности детей; и, наконец, так как ошибки, совершенные деспотизмом, гораздо гибельнее и труднее поправимы, чем ошибки,
совершенные свободой действия, то мы поддерживаем против всех опекунов
мира, официальных и официозных, полную и безусловную свободу для детей
самим выбирать и определять свое поприще». Если родители мешают самоопределению детей, то общество должно вмешаться и забрать детей у родителей для правильного воспитания и обучения [58].
Великодушный Бакунин считал, что «в мире интеллектуальном и моральном, как и в мире физическом, существует только положительное, отрицательное не существует, оно есть лишь более или менее значительное уменьшение
положительного. Глупость – это слабость ума, а недоброжелательство, жадность, трусость – лишь очень малое количество доброжелательства, великодушия и храбрости. Поэтому положительное нужно развивать, а это стало бы невозможным, если бы было отрицательное». «В каждом человеке человеческая
природа реально существует в качестве всегда открытой для него, покуда он
жив, возможности возвыситься до сознания своей человечности – если только
произойдет коренная перемена в социальных условиях, делающих его тем, чем
он есть» [59]. По Бакунину: «Природа силою этнографических, физиологических и патологических влияний производит способности и склонности, которые
называют естественными, а общественная организация развивает их, или останавливает, или же искажает их развитие. Все люди, без исключения, в каждый
момент своей жизни бывают только тем, чем их сделала природа и общество»
[60]. «Всякий ребенок, всякий юноша и, наконец, всякий взрослый человек является всецело продуктом среды, которая вскормила его и воспитала, – продуктом фатальным, непроизвольным и, следовательно, безответственным» [61].
Вывод напрашивается сам собой: «Преступление должно рассматриваться как
болезнь и наказание скорее как лечение, чем как возмездие со стороны общества» [62].
Мы помним, что, по анархистским представлениям, в государственном
(иерархически-пирамидальном), т.е. болезненном состоянии, европейское об-
125
щество находится в течение последних 400 лет. Нужно полагать – чем дальше в
прошлое, тем общество здоровее. Нас убеждают, что это действительно так, что
само прошлое здоровье должно использоваться как лекарство. Анархисты считают, что общественное здоровье хранится в низовой самодеятельности, которую нужно просто реанимировать, дать ей простор. Один из возникающих при
этом вопросов таков: если источник болезни власть, а свидетельство ее нарастания – концентрация власти, то не значит ли это, что в прошлом из-за распыленности власти болезнь была иной, по давности лет нам не известной? Хворей
так много. Одни преодолеваются, другие появляются. Лечение гонится за ними.
Но врачи, не успевая, все больше уповают на профилактику.
Органический (точнее – организмический) взгляд на общество, присущий
ученым-эволюционистам, влечет убежденность в применимости для изучения
филогенеза соображений, накопленных благодаря различению в онтогенезе
универсальных периодов рождения, роста, зрелости, умирания. При этом правомерен такой вопрос: кто-нибудь станет спорить, что болезни обнаруживаются в любой период, а не только в старости-умирании, что, кроме врачей-акушеров и геронтологов, есть педиатры, терапевты, хирурги? Под здоровьем
обычно понимают полноту жизни, нормальность. Под болезнью – аномальность, которая может быть как гипертрофией, так и анемией жизни. Недаром
медицину часто сравнивают с юриспруденцией. Врачи и юристы способствуют
здоровью – нормальной полноте жизни.
Раз государство преступление, а преступление – болезнь, поддающаяся
лечению, то юристы (люди, служащие государству) не могут привлекаться к
лечению. Кто же будет лечить? Члены «интернационального братства» – тайного союза руководителей всемирной революции, для которых Бакунин составил
в 1872 г. Программу, изложив здесь в специальном разделе «Качества, требуемые от всех Интернациональных братьев» моральные требования к ним, т.е.
этику «более или менее искусных акушеров той революции, которую народ уже
носит в своей утробе» [63]. Он наставлял: «Высший закон нашего братства,
весь секрет нашей мощи – в растворении всех личных инициатив в коллектив-
126
ной мысли, воле и действии» [64]. Как и следовало ожидать, даже самые громогласные из революционеров той поры оказались не на высоте анархистской
этики. В одном из последних своих писем Бакунин сетовал: «Я ничего не жду
от современного поколения. Знаю только один способ, которым еще можно
служить делу революции, – это срыванием масок с так называемых революционеров. Наш час не пришел» [65]. Получается, ему понадобилось двенадцать лет,
чтобы признать правоту своего друга А.И. Герцена, который предупреждал
единомышленников: «Мы вовсе не врачи – мы боль» [66].
Кропоткин говорил: «Преступность поддерживается, с одной стороны, –
бездельем, а с другой, – Законом и Властью: законами о личной собственности,
законами о правительствах, законами о преступлениях и наказаниях, и властью,
которая пишет эти законы и приводит их в исполнение». Если вообще закон
еще пользуется уважением, то главным образом потому, что люди считают необходимым уголовный закон. Вместе с тем «нет убийцы, который не рассчитывал бы избежать преследования», а «строгостью наказаний преступность не
уменьшается». «Если бы завтра уничтожить все законы, написанные для охраны личности от насилий, и прекратить все такие преследования, – число насилий из личной мести или вследствие дикости нравов нисколько не увеличится»
[67]. Кропоткин, как и Бакунин, хорошо знает, что «человек – самое жестокое
из животных» [68] и что где-то в глубинах прошлого его всеядность доходила
до людоедства. Несмотря на британофильское почтение к науке, он не признавал генетики-евгеники [69] и вопреки этнографии и этнологии считал, что
наследуемая агрессивность не так сильно влияет на человеческое поведение,
как наследственная общительность. Кропоткин писал: «Первобытные люди не
только не проповедовали презрения к человеческой жизни, а, напротив того,
испытывали отвращение к убийству и кровопролитию. Убийство члена своего
племени было, таким образом, делом совершенно неизвестным. Но когда племенам, различным по происхождению, по цвету и по языку, случалось во время
своих переселений сталкиваться между собою, то между ними действительно
нередко происходили войны. Солидарность не распространялась далее одного
127
рода или племени». «Человек далеко не такой кровожадный зверь, каким его
обыкновенно представляют, чтобы доказать необходимость господства над
ним; он, наоборот, всегда любил спокойствие и мир» [70]. Но на этом нельзя
останавливаться и нужно обязательно снова и снова договаривать до конца –
взаимопомощь преобладает над борьбой внутри некоего сообщества людей
только для того, чтобы безжалостно истреблять тех, кто к нему не принадлежит.
Люди знают, что свобода и равенство несовместимы. Если все равны, то
кто-то не свободен. Если все свободны, то равенства нет [71]. Все дело в том,
что нет ни одного человека, который бы полностью соответствовал другому,
был бы эквивалентен или тождествен ему. В равенство можно поверить, если
без конца повторять нелепость в роде той, что все люди братья. Мало того, что
это совсем не так, некоторым братьям нелишне вспомнить, что у них есть еще и
сестры, а у некоторых сестер братьев нет вообще. Реального равенства можно
добиватьсяв социальной сфере, где каждый сразу же обнаруживает свое неравенство с другими, тогда как действительная свобода обретается в сфере политической, где командовать дано далеко не всем. Вполне возможно равенство
рабов, т.е. несвободных людей одной категории, но не может быть равенства
людей свободных, т.е. разорвавших путы социальной принадлежности. Вопрос
осуществимости этого – другой вопрос. Любой знает на деле, что взрослые не
равны детям и что дети стремятся освободиться от опеки взрослых. Любому
понятно, что по-разному, неодинаково свободны мужчины и женщины. Мужчины свободны от деторождения, они не могут рожать. Раз не могут – значит,
ущербны, ограниченны, т.е. несвободны. Женщины могут рожать детей, но не
хотят этого делать, чтобы сравняться с мужчинами. В чем сравняться? Они и
так равны, как люди. Полная свобода – это бесполость, в которой все равны.
Бакунин убежден: «Существует только один-единственный догмат, одинединственный закон, одна-единственная моральная основа для людей – свобода. Уважать свободу ближнего есть обязанность; любить его, служить ему есть
добродетель» [72]. Кропоткин добавляет: «Свобода есть возможность действо-
128
вать, не вводя в обсуждение своих поступков из боязни общественного наказания» [73]. Мы не ошибемся, если определим философию права анархистов не
как философию равенства, а как философию свободы. «Свобода есть абсолютное право всех взрослых мужчин и женщин не искать чьего-либо разрешения
на свои деяния, кроме решения своей собственной совести и своего собственного разума, определяться в своих действиях только своей собственной волей и,
следовательно, быть ответственными лишь ближайшим образом перед ними,
затем перед обществом, к которому они принадлежат, но лишь постольку, поскольку они дают свое свободное согласия принадлежать к таковому» [74]. Политико-экономические революционеры провозгласили принципы свободы, равенства, братства. Борцы за социальное освобождение дополняют, а точнее, –
заменяют их новыми: разум, совесть, свобода. «Заменяя культ божества уважением и любовью к человечеству, мы провозглашаем человеческий разум единственным критерием истины, человеческую совесть основой справедливости,
индивидуальную и коллективную свободу – единственной создательницей порядка в человечестве», – писал Бакунин [75]. В двух перечнях принципов совпадает только один – свобода. Отдав дань рассуждениям о положительноотрицательных смыслах свободы, Бакунин заключил: «Единственный рациональный смысл слова свобода таков: это господство над внешними вещами, основанное на почтительном наблюдении законов природы; это независимость
перед лицом деспотических претензий и деяний людей; это наука, труд, политический бунт; это одновременно сознательная и свободная организация социальной среды в соответствии с естественными законами, присущими всякому
человеческому обществу» [76].
И, наконец, как итог: «Свобода неделима: нельзя урезать часть ее, не убивая целого. Та малая часть, которую вы урезываете, составляет самую сущность
моей свободы, она всё. В силу естественного, необходимого и непреоборимого
влечения вся моя свобода концентрируется именно в той части, которую вы
урезываете, сколь бы ни была мала эта часть» [77].
На извечный вопрос «Что делать?» Кропоткин отвечает: «Надо создавать
– организовать, уничтожая, и строить, чтобы разрушать» [78]. При этом руко-
129
водствоваться следует такими принципами: «Не стремитесь строить свое благополучие и вашу свободу на господстве над другими; властвуя над кем-либо,
вы никогда не будете свободны. Увеличивайте вашу производительность, изучая природу; ее силы, подчиненные гению человека, в тысячу раз превосходят
силы всего человеческого рода. Освободите личность, ибо без свободы личности не может быть свободного общества. Не передавайте дела вашего освобождения ни в чьи руки – ни в руки духовной власти, ни в руки светской власти:
помогайте сами себе. И чтобы достигнуть успеха, порвите как можно скорее со
всеми религиозными и политическими предрассудками. Будьте свободными
людьми и верьте в здоровый инстинкт человеческой природы: худшие из присущих человеку пороков являются результатом власти, одинаково развращающей и властителей и подвластных» [79].
Примечания
Статья была опубликована: Политика и право. Ученые записки. Выпуск 15. – Благо-
вещенск: АмГУ, 2015. – С. 6-37.
1. О реальном коммунизме написано много. Хорошо известны попытки связать его с
внутренним и международным терроризмом. Не остались в стороне от этого поветрия даже
такие кумиры свободолюбия XX в. как А. Камю (1913-1960), назвавший своего «Бунтующего человека» особенно дорогой для себя книгой. В этом философском эссе много говорится о
России, уделено внимание Бакунину и его последователям. Но посчитав, что «перед каждым
бунтом» стоит вопрос: «Будет ли мир без законов свободным миром?», Камю задал риторический вопрос. Как французский философствующий литератор, т.е. сочинитель фраз, для которого слово – искусство, подобное звуку, цвету, жесту для других художников, он написал:
«Каждый из нас пытается придумать или отыскать для себя ключевое слово». А чуть выше:
«Каждый стремится превратить собственную жизнь в произведение искусства». См.: Ка-
мю А. Бунтующий человек // Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. – М.: Политиздат, 1990. – С. 240,322-323.
Камю думал, что пишет обо всех людях и обращается к каждому человеку, но задал вопросы, интересные только подобным ему творцам-литераторам. Разве все люди, т.е. каждый,
любой человек в действительности занимаются тем, о чем говорит Камю? Реальные люди в
своей массе косноязычны и с трудом подбирают приличные слова, прерывая поток ненормативной лексики; они безобразны и безалаберны в быту и лишь завистливо подражают виртуальным образчикам модной красоты на досуге. Книга Камю великолепна, но крайне далека
от правды жизни. Он пишет не о жизни, а об идеях. Для него бунт – это книжный бунт и герои его – либо литераторы, либо их персонажи, и только потому исторические фигуры, свя-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]