Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская философия права. Очерки 2007-2017 гг.
.pdf
VIII. «КАК БЫ ДВОЙНОЕ БЫТИЕ» [1]
(критические заметки по «онтологии» права)
Вполне очевидно, что право в человеческой действительности появляется
вместе с запретами (табу), которые почти сразу стали дополняться людьми собственными притязаниями, облеченными в форму дозволений. Рассуждая якобы
онтологически, теоретики права усматривают его, так сказать, субстанцию (на
деле – исходный постулат для своей теории), в трех различных реальностях.
Во-первых, за такую исходную реальность принимаются конкретные тексты, в
которых изложены запреты, дозволения и прочие правила. Сторонников этой
теории принято считать нормативистами, но сами себя они сегодня предпочитают называть лингво-аналитиками. Во-вторых, за подлинную правовую реальность принимаются общественные отношения и учреждения, вне которых не
бывает никаких человеческих поступков и нет никаких правил. Таких специалистов относят к социологической теории права. В-третьих, исходной для права
реальностью объявляется психика (индивидуальная и коллективная) с присущими ей механизмами торможения и возбуждения, познания и чувств, рассудочности и рациональности и т.п. Этот подход разделяют сторонники психологической теории права. Теоретики, которые стремятся объединить перечисленные подходы в единую теорию права, называя ее интегральной, пока еще не
смогли продвинуться в разработке своей теории настолько далеко, чтобы сравняться по влиянию с представителями трех первых. Наши критические заметки
нацелены на прояснение в духе экзистенциальной философской традиции той
теории права, контуры которой установлены в статье о ее предметных пределах [2]
Языковая реальность
Традиционное деление философии на онтологию, логику (гносеологию),
этику, эстетику отменить невозможно. Можно уточнять проблемное содержание названных разделов, пытаться переименовать их (к примеру, вместо гно-
211
сеологии говорить об эпистемологии), добавлять новые (скажем, аксиологию),
но философия будет снова и снова отрастать от античных корней. Почти никто
не хочет замечать, что гегелевская «Философия права» – это фактически сводный курс моральной философии, т.е. в ней изложена его этика. Аристотель размышлял о праве и законах в трактатах, отнесенных потомками к этическим, и
так поступали все европейские философы, включая Спинозу и Канта, пока Гегель не сбил их с толку, причислив философию права к наукам, а Энгельс не
добил окончательно, оставив на долю философии лишь гносеологию. Свою философию права сильно интересовавшийся древностями и критиковавший европейцев Вл. Соловьев тоже изложил в книге по этике (нравственной философии), названной им «Оправдание добра». Наивно было бы ожидать, что этика
сумеет вернуть себе размышления о праве, которые в последние два века стали
насквозь политизированными и обрели очертания чего-то вроде общетеоретического введения в юриспруденцию. Философией права теперь занимаются не
только на философских факультетах, но и на юридических, и в этом нет ничего
плохого, если только философия права для юристов не утрачивает свободомыслие, неотторжимое от подлинной философии. У подавляющей массы юристов,
как служащих государству так и частнопрактикующих, свободное мудрствование действительно не в почете, но без него трудно представить авторитетного
судью. К тому же многих из них мучит евангельское – не судите и не судимы
будете.
Прибегая к философии, мы оказываемся перед всего лишь двумя отправными позициями – креационистской и эволюционистской, каждую из которых
можем занимать без дополнительных обоснований, как точку отсчета для определенной системы координат. В более широком плане, в пределах европейской
учености, на латыни речь ведется обычно о naturanaturans (природа порожденная) и naturacausasui (природа первопричина). Первую линию рассуждений
иногда называют гомогенно-креационистской (идеалистической), а вторую –
гетерогенно-эволюционистской (материалистической), что, хотя и не вполне
212
адекватно, в целом приемлемо для понимания человека – он тоже, как все сущее вообще, либо сотворен, либо возник постепенно, что на самом деле, в житейском смысле, для каждого из нас одно и то же.
Пытаясь размышлять о человеческой действительности, т.е. той единственной реальности, которая и составляет наше существо, трудно отделаться
от мысли, что для каждого она такова: погруженное в антагонистичное общество, обуреваемое амбивалентными чувствами и раздираемое антиномичным
разумом человеческое существо пытается без суфлера играть свою роль в пьесе, которую неизвестно кто написал. Насколько люди тождественны словам,
настолько уподобление человеческой жизни, как и человеческой истории, драме более соответствует действительности, чем уподобление ее роману, сонету
или эпосу. Драма включает диалоги и монологи, может быть комедией или трагедией. Драматург думает написать трагедию, а получается комедия или наоборот. У Шекспира было еще лучше – весь мир театр, а люди в нем актеры. В театре главенствует режиссер, который может поставить чью-нибудь комедию
как трагедию, а трагедию – как комедию. Чехов для театра писал комедии, а
режиссеры ставили их как трагедии. Получается, что от автора драмы (драматурга) зависит мало, а от режиссера – всё. Особенно тогда, когда автор давнымдавно скончался. Может быть так и со всеми нами? Создатель (бог, творец)
скончался, а режиссеры бывают разные. Заметим еще одно. Литератор (поэт,
драматург, прозаик) создает в своем произведении такой мир, который позволяет читателю найти в нем нечто, вовсе не предполагавшееся самим автором.
Сам автор может не разделять мыслей тех персонажей сотворенного им мира,
которых считает отрицательными героями. То, чему автор пытается научить,
вкладывая собственные мысли в положительного героя, часто оказывается гораздо слабее по воздействию на читателя, чем мысли отрицательного персонажа. Настоящий литератор – не проповедник, не педагог, не политик, а художник, чье произведение живет само по себе, уже никак не завися от того, что хотел сказать автор. Не таков ли и бог, у которого было слово и которым он сам
был?
213
Согласно драматургии (литературоведчески), монолог, как речь обращенная к себе или к зрителям, отличается от диалога – разговора между двумя или
несколькими лицами; но ведь мы знаем и о внутреннем монологе, который суть
диалог с собой. По психологии, персоноцентризм, как состояние бытия, сосредоточенное на «я», преодолевается социализацией в направлении соответствия
требованиям «других», уравновешиваясь социоцентризмом; но ведь подлинная
социализация в сущности есть именно персонализация. Тем не менее, драматургия и психология, когда они обращаются к политико-правовой реальности,
порождают какую-то гипнотизирующую многих из нас своими смыслами терминологию. Так, А.С. Панарин писал о возможности перехода от «монологического, моносубъектного типа власти, каким был тоталитаризм, к полисубъектной системе, построенной на основе диалога». По его мнению, диалог реализуется через преодоление эгоцентризма. «С этого начинается сознание цивилизованного человека, который есть, по сути своей, рефлектирующий, самоотстраняющийся человек (это прекрасно показала философия экзистенциализма, выросшая из противостояния тоталитарно-монологическому фашизму)» [3].
Монолог или диалог – это фиктивная, кажущаяся, мнимая альтернатива.
Прежде чем один заговорит, ему нужно овладеть речью, языком, словом – очеловеченным голосом. Такого в одиночку не случается, если не считать библейского гласа божьего. Голос (звук) очеловечивается только в общении одного с
другим, т.е. появляется лишь в диалоге. Действительно, есть только диалог.
Любой монолог всегда кому-нибудь адресован. Самый большой эгоцентрик
тот, кому доставляет блаженство говорить с самим собой, молча, отрешенно.
«Тип власти» – словосочетание, лишенное смысла. Можно различать лишь виды власти, но никак не типы. У силы много способов осуществления, реализации, проявления, которые суть ее разновидности, но не типы. Сущность, структура власти всегда проявляется однообразным силовым способом. «Бессильная
власть» – характеристика исчезающей или парализованной политической инстанции, разваливающейся церкви, сгнившей экономики с девальвированными
деньгами, разорванных социальных связей и т.п. По сути власть – только сила,
214
но ее структура, действительно, может обнаруживаться в политической сфере
моносубъектно или полисубъектно. Типизируется не сама власть, типизируются такие ее виды, как власть политическая, власть экономическая, власть духовная, власть социальной общности. Говоря точнее, сама по себе, власть – это
сила социальности, которая выражается экономически, духовно, политически и
собственно социально. Обращаясь к власти политической, мы обнаруживаем,
что реально и она не однородна, т.е. не сводится без остатка к власти государственной. Собственно политически, совсем несложно отличать институты государственные от институтов партийных. Но ведь и юридически, несомненно,
политичные институты местного самоуправления (муниципалитеты) отграничиваются от институтов государственной власти, которые, пожалуй, никто не
решится назвать неполитическими. Какой властью над своими членами обладает партия? Какую власть осуществляют муниципалитеты? То, что очень часто
мы можем наблюдать политические системы, в которых только одна партия
или нет и следа местного самоуправления, вовсе не означает призрачности многопартийности или независимости муниципальных органов вообще. В других
политических системах они реальны. Мы считаем, что моноструктурность (монолитность, моносубъектность) и полиструктурность (полимерность, полисубъектность) обнаруживаются именно как типичные варианты политических
систем, но не как варианты политической власти, государственной власти и
еще меньше – как варианты власти вообще. Что касается философии экзистенциализма, то на европейской почве она выросла (если уж пользоваться выражением Панарина) из противостояния русскому православному царизму, а затем –
советскому коммунизму, т.е. тогда, когда ни итальянский фашизм, ни германский нацизм еще не появились. Впрочем, соотечественникам Муссолини и Гитлера глубина прозрений русских литераторов (Достоевский, Герцен) и философов (Бердяев, Степун) стала действительно доступной только в условиях духовного террора [4].
Никакой диалог и никакой монолог не могут преодолеть ни персоноцен-
тризм, ни социоцентризм, потому что невозможно избавиться от полярностей.
215
Полярности «диалог – монолог», «персоноцентризм – социоцентризм», «эгоизм
– альтруизм» без труда обнаруживаются в любых политических системах.
Нельзя не заметить, что персоноцентризм присущ полисубъектной политической системе больше, чем социоцентризм, тогда как в моносубъектной политической системе социоцентризм явно преобладает над персоноцентризмом. Выстроить цепочки связей: монолог – персоноцентризм – моносубъектность и диалог – социоцентризм – полисубъектность, включить в первую тоталитаризм, а
во вторую – демократию, занятие настолько же простое, насколько оторванное
от сложной действительности. Как тип политического режима тоталитаризм
действительно связан с политической системой моноструктурного типа и партийным государством, которая отличается от политической системы полиструктурного типа с правовым государством и политическим режимом демократического типа.
Используемая обществоведами терминология приходит из разных языков. На латыни – individuum (неделимое, особь), persona (маска актера), publicus
(общественный, публичный), societas (товарищество, союз). Если озвучивать на
русском, то получится – индивидуум, персона, публика, социум. На русском
говорится проще – личность, общество. П.С. Гуревич пишет: «Слово «личность» появилось в Западной Европе на рубеже XVII в. В России термин придуман Н.М. Карамзиным (1766-1826). Характерно, что в китайском языке нет
иероглифа, который выражал бы данный смысл». Он же отмечал, что у Цицерона «индивидуум» – это перевод греческого «атом», для обозначения единичного человека – «своего рода социального атома» [5]. Карамзин – один из создателей современного русского языка, а Цицерон – классического латинского.
В современных английском, французском, немецком, итальянском языках, у
которых тоже есть собственные творцы, вместе с алфавитом сохраняются слова
латинского происхождения, а в русском (с другим алфавитом) используются то
«самоделки», то «перелицовки» – индивид, персона, публика, социум и пр. Для
многих из философов вершина мудрости заключается в сопоставлениях, растолковываниях или истолкованиях подобных слов. Тогда как появившись на
216
свет совершенно случайно или произвольно, в своих исходных смыслах для коренных носителей языка конкретных стран они были достаточно прозрачны.
Так, ссылаясь на определение К. Марксом сущности человека, как совокупности всех общественных отношений, Б.С. Братусь пишет: «Человек, таким
образом, находится не «вне», не «над», не «за», не «против» общества, он есть
«общественное существо», есть всегда образ общества, более того, в пределе
своем, родовой сущности – образ Человечества». Но здесь же начинается не
анализ действительных состояний личности и общественных процессов или хотя бы отсылка к ним, а привычное схоластическое копание в священных
текстах, заменяющих человеческую реальность. «В рукописи «Тезисов о Фейербахе» нет слов «совокупность всех», а стоит короткое французское слово
«ансамбль», имеющий иной смысловой оттенок. На этот момент справедливо
обращают внимание современные философы (Л.П. Буева, М.С. Коган,
А.Г. Мысливченко и др.), отмечая ненужность перевода этого слова, ставшего
интернациональным» [6]. Для Л.Е. Моториной понятие «индивидуальность»
оказывается связанным с понятием «индивидуализация». Демокритовский атом
– это индивидуализация как автономия индивида, единичность. Тогда как Платон считал, что единичности предшествует общность. Аристотель связывал
единичное и общее как материю и форму в «индивидуальной субстанции» [7].
И все это обязательно говорится в связи с «космосом», частью которого считался человеческий индивид – «микрокосм» в «макрокосме». Но ведь в таком контексте можно сопоставлять лишь латынь с древнегреческим, который сначала
пропитал своей терминологией римскую, а затем и европейскую ученость.
Гипнотизирующая сила языковой реальности, помноженная на тягу к
почве, настолько велика, что в любом из уцелевших литературных памятников
(скажем, книгах Ветхого Завета) без труда благоговейно обнаруживается спасительное отношение к прошлому, которое хоть и не вернуть, можно сопоставить
с несовершенным настоящим и принять за доказательство возможности совершенного будущего. Иными словами, если когда-то было хорошо, то почему бы
не попробовать снова? На этот вопрос известны разные ответы – от конкретно-
217
научных до поучающе-программных. Скажем, каждый текстовый (словесный)
памятник можно отнести к определенному жанру – поэтическому, религиозному, юридическому и т.п. и характеризовать по законам этого жанра. Обычно ни
один памятник (Библия тоже) без оговорок ни в один из жанров не укладывается, поэтому, препарируя его соответствующими средствами, филологи, религиоведы, правоведы и т.п. получают разные результаты. Иное, не связанное
жанрово-научными канонами, содержание обнаруживают в тех же памятниках
искатели литературных красот, наставления в вере, юридических правил, вечной мудрости и т.п. При этом они ценят собственные находки гораздо выше,
чем ученые, справедливо считая их непреходящими по сравнению с текучими
научными приоритетами. Относясь к проблеме философски, мы находим в почти любом древнейшем источнике свидетельства неизменности человеческого
существа, страдающего от невозможности гармоничного сосуществования с
другими людьми и бесплодности стремления утешить себя обезличенными
правилами.
Вообще говоря, бытие и ничто, жизнь и смерть, космос и хаос – все это
категориальные противопоставления придуманные для самоуспокоения в симметричности – этом идеале права. Но симметрично лишь мертвое, тогда как
живое – асимметрично. Совершенны лишь отжившие свое правовые системы
(как древнеримская), но юридическая повседневность руководствуется идеалами самоценности жизни. Дело в том, что противоположны не жизнь и смерть.
Смерть в самой жизни. Изначально жизни нет и все симметрично. Появление
живого – асимметрично, оно означает появление умирающего, смертного. Нежелание признать смертность, смириться с ней – свойство человека. Симметрично неорганическое, потому что в нем нет жизни. Асимметрично органическое, потому что в нем жизнь, а значит – смерть. Жизнь и есть смерть, умирание. Высшее благо или добро (жизнь), одновременно – высшее зло (смерть).
Человек знает о добре и зле, поэтому он несчастен, постоянно стремится к счастью. Жить – значит быть какое-то время в сознании умирания. Дети не знают о
смерти (счастливое детство). Это знание приходи в юности (муки взросления),
218
отодвигается на задворки сознания в зрелые годы (счастливое прозябание), а
старики впадают в детство.
Бытие, жизнь, космос неотторжимы от ничто, смерти, хаоса. Последние
суть первые, а первые суть последние. В глубине, как и на высоте, буквально
все хаотично и неуловимо, будь то вселенная или элементарная частица. Только
на человеческом уровне вещественность, пространственность, временность обретают повседневный смысл. Смерть, хаос, ничто, как и жизнь, космос, бытие –
это все нечто, отличенное от меня, как себя самого. Есть я сам и есть то, что
люди называют бытием, ничто, жизнью, смертью, космосом, хаосом. Вслед за
другими я тоже могу пользоваться этими названиями, но что они для меня значат? Ведь и я сам – лишь то, с чем люди сталкиваются. Иначе меня просто нет.
Другие дали мне имя, без них я бы вообще на свет не появился. Я погружен во
все и из этого всего выделен лишь на какое-то время – выделен из бытия, ничто, жизни, смерти, космоса, хаоса. Я не сводим без оговорок ни к чему из
названного. Разве я не бытие персоны, совершенно безразличное для других,
т.е. ничто? Разве я остановился в умирании, которое можно называть проживанием? Разве все и во мне и вокруг не космично-хаотично?
Социальная реальность
Вернемся от лингво-политической реальности к реальности собственно
социальной. Спиноза о соотношении личного и общественного написал так:
«Каждый из нас от природы желает, чтобы другие жили по-нашему. А так как
все одинаково желают того же, то все одинаково служат друг другу препятствием и, желая того, чтобы все их хвалили или любили, становятся друг для
друга предметом ненависти» [8]. Казалось бы, лучше не скажешь, но у Канта
получилось: «Средство, которым природа пользуется для того, чтобы осуществить развитие всех задатков людей, – это антагонизм их в обществе, поскольку он в конце концов становится причиной из законосообразного порядка. Под
антагонизмом я разумею здесь недоброжелательную общительность людей, т.е.
склонность вступать в общение, связанную, однако, с всеобщим сопротивлени-
219
ем, которое постоянно угрожает обществу разъединением. Именно это сопротивление пробуждает все силы человека, заставляет его преодолевать природную лень, и, побуждаемый честолюбием, властолюбием или корыстолюбием,
он создает себе положение среди своих близких, которых он, правда, не может
терпеть, но без которых он не может и обойтись» [9].
Применяемый в науках исторический (генетический) подход в пределах
обществоведения чаще всего заключается в обращении к прошлому общества.
Посмотреть на что-либо исторически (генетически) – значит сравнить нынешнее состояние с тем, что было раньше. Изучение права с исторических позиций
сводится к сопоставлению современности с прошлым. В разных вариантах такое рассмотрение права означает: выяснение общественных корней; сопоставление с родоплеменной организацией; сравнение с прошлым веком и т.п. В таком смысле исторический подход является социально-историческим (филогенетическим) и в нем явно упущены способы персонально-исторического (онтогенетического) рассмотрения права. Персонально-исторический подход можно
назвать житейски-историческим, что будет правильнее, потому что он заключается в соотнесении действительности с жизненными циклами человека – детством, юностью, зрелостью и т.п. Любой человек формируется актуальной средой. Даже в виде мысленного эксперимента, чтобы считать его корректным, современника никак не поместить в родоплеменные условия, где тоже были дети
и взрослые. Поэтому вести речь о детстве человечества не менее глупо, чем о
его зрелости или старости. Рано или поздно каждый человек с ужасом или восторгом обязательно узнает, что, как и у всех остальных, у него был только один
способ появиться на свет – выйти из материнского (женского) организма (мать
природа), в котором он зародился и выношен после слияния двух яйцеклеток
(мужской и женской). Но если другого способа нет, то достоверна всегда только мать. Отцом может быть кто угодно – тот, кого назовут отцом. Бодрствующая женщина, находящаяся в здравом уме, точно знает оплодотворившего ее
мужчину, если он был единственным. Признаки всего живого и животного
(единого человеческого в том числе) – адаптация и размножение (раздвоение на
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]