Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская философия права. Очерки 2007-2017 гг.
.pdf
модернизмом, коммунитаризмом, стала «философия кризиса», проблематика которой раскрывается через труды западноевропейских авторов, начиная с «Заката Европы» (1918-1922) О. Шпенглера. При этом невозможно не отметить, что заметное
место кризисное мироощущение занимало в творчестве Вл. Соловьева, С. Булгакова, Г. Федотова, П. Сорокина [7]. Но ведь только ленивый не знает, что проблема
вселенского кризиса была одной из стержневых в русской литературе изначально.
Она буквально завораживала М. Лермонтова и Ф. Тютчева. Под названием «кризис
Запада» поднималась в «Русских ночах» (1844) В. Одоевского, многочисленных
работах Герцена, в «России и Европе» (1871) Н. Данилевского, а также в «Восток,
Россия и славянство» (1886) К. Леонтьева. Пытаясь раскрыть русские истоки экзистенциализма, мы обнаруживаем часть из них как раз в этой способности русских поэтов, прозаиков, философов, ученых позапрошлого века ужасаться оптимистичному самомнению современников и пророчески предвидеть гуманитарные катастрофы веков грядущих. И хотя в прошлом веке у нас много писалось об «общем кризисе капитализма», сегодня остается только сетовать на многолетнюю
обделенность отечественной философии замалчиванием этой исконно русской проблематики.
История философии права в России, как может быть ни в одной другой
европейской стране, не может быть достоверно понята без обращения к творческому наследию ряда мыслителей, формально не соотносимых ни с философией, ни с юриспруденцией в их институционных и образовательных
ипостасях. Поскольку нас интересует главным образом экзистенциальная
философия права, будет не лишним вспомнить П. Новгородцева, посчитавшего на исходе своей многотрудной жизни «вершиной» русской философии
права идеи Ф. Достоевского и его последователя Вл. Соловьева, а «дном падения» этой философии – идеи М. Бакунина и П. Кропоткина [8]. Все
названные им люди – русские люди, разные по роду занятий и, может быть,
не одинаковые по судьбе в истории, и если причастность каждого из них к
философии или юриспруденции имеет эпизодический характер, то напряженное внимание к политико-правовой проблематике – характер своеобраз-
31
ной мании. Хорошо известно, как много в «Дневнике писателя» и публицистике уделял внимания вопросам текущей политики, в том числе правосудия,
Достоевский. Однако его философию права, мы конечно же находим не
столько в этих материалах, сколько в романах. Точно так же, как философию
права Кропоткина было бы нелепо искать в его сугубо академичных трудах
по географо-биологической проблематике, хотя сам он в этике ссылался на
природные процессы. Неистового бунтаря Бакунина знали не только в Старом свете, но и за океаном. Он боролся со всеми, включая Маркса, но дружил с Герценом. Бесприютный Вл. Соловьев написал оригинальную этику –
«Оправдание добра», которую начал словами: «Есть ли у нашей жизни вообще какой-нибудь смысл?» Через полвека А. Камю почти дословно повторил этот вопрос как главный вопрос философии. О влиянии Достоевского на
экзистенциалистов сегодня знают все. Но что повлияло на него и на остальных, указанных Новгородцевым? Самым существенным образом – личный
(зачастую тюремно-каторжный) опыт, а также русская литература. В те времена, когда Новгородцев писал свою статью о русской философии права,
дать более или менее развернутую характеристику ее (как он назвал) «идеалистической части» ему было не только трудно, но из-за мировоззренческого
дальтонизма попросту невозможно. Сегодня мы можем сказать, что такая
философия права совсем не монолитна, а распадается по меньшей мере на
два потока – теологический и метафизический. Фактически к началу XX в.
все возможные способы философствования так или иначе были исчерпаны.
Достаточно авторитетно в гносеологии были представлены эмпиризм, рационализм, супранатурализм, теизм, атеизм, деизм; в онтологии – реализм, идеализм, синтетизм, детерминизм, индетерминизм; в этике – фатализм, финализм, материализм, формализм. Вл. Соловьев считал, что различные способы
философствовать уже в середине XIX в. неизбежно сводились к теологическому, метафизическому, позитивистскому, которые позже В. Вундт с
немецкой педантичностью определил как, соответственно, рационалистически-идеалистически-трансцендентный, критицистски-реалистически-имма-
32
нентный, эмпирико-материалистически-гетерономный. Конечно, попыткам
доказать обратное, сделав как бы научное открытие, нет числа. Вспомним
хотя бы М. Шелера, который в стремлении обосновать исключительность
философской антропологии, утверждал, что к концу XIX в. все самые влиятельные философские направления были «целиком и без остатка опровергнуты». Он писал: «Приблизительно за последние десять тысяч лет истории мы
первая эпоха, когда человек стал совершенно «проблематичен»; когда он
больше не знает, что он такое, но в то же время знает, что он этого не знает».
К популярному философу можно было бы отнестись снисходительно за чистосердечное признание: «Быть человеком трудно» [9]. Но ведь ему при
желании было бы совсем несложно найти письменно зафиксированные
аналогичные утверждения даже не в Древней Греции [10], а еще в Древнем Египте 11], не говоря об индийских или китайских древностях. Некоторым людям быть человеком всегда и везде казалось не только и не столько
трудным, а поистине страшным.
Разнообразные философии права, что покоятся на критицистски-рационалистически-имманетной основе, мы собирательно называем метафизическими и относим к ним политико-правовую мысль Н. Бердяева, Л. Шестова, К. Ясперса, Ж.-П. Сартра, А. Камю и других представителей экзистенциализма XX в. Глядя ретроспективно с этой платформы на русскую философию, мы видим в роли основного предшественника экзистенциализма
А. Герцена, сделавшего для русской философии права не меньше Ф. Достоевского. Несомненно, что в истории русского экзистенциализма его обширное творческое наследие заслуживает гораздо большего внимания. Сокровенный смысл деятельности Герцена не укладывается ни в «народничество»,
ни в социализм и остается до сих пор непостижимым для многих из нас точно так же, как был непонятен основной массе его современников. И уж конечно же только самое вопиющее невежество и идеологическое своекорыстие позволяло и позволяет считать Герцена своим предшественником тем
отечественным последователям Маркса, которых сам русский остроумец
33
наблюдал воочию и называл «марксидами». В России о Герцене знали все,
многие его читали. Еще не уехав за границу, он опубликовал «Кто виноват?»,
может быть интуитивно полагая, что дает не название тривиальной повести, а
задает вопрос из разряда «Быть или не быть?». Получив швейцарское гражданство и наследство отца, т.е. материально-юридическую независимость,
благодаря своей литературной активности он стал на равных не только с
Ж. Мишле или П. Прудоном, Ж. Санд или В. Гюго, но и с Л. Фейербахом и
А. Шопенгауэром. Благодаря Герцену в европейских странах лучше узнали
русских мыслителей и литераторов, стали больше с ними считаться. И если
пишущие об экзистенциализме уже давно начали признавать в роли его
вдохновителя не только и не столько С. Кьеркегора, сколько Ф. Достоевского [12], то нам настало время прояснить аналогичное влияние А. Герцена, а
к М. Лермонтову и Ф. Тютчеву подойти так же, как подходят к Ф. Гельдерлину и Р. Рильке.
Считая, что на протяжении XIX-XX вв. в русской философии развивалась экзистенциальная философия права, сейчас мы даже не будем пытаться
перечислять ее проблематику. Скажем коротко лишь об интерпретации той
аксиоматичной для европейской юриспруденции концепции естественных и
неотчуждаемых прав и свобод человека, которая с середины прошлого века
группирует их поколениями и считает неотъемлемыми свойствами и существенными признаками человеческого бытия. Действительность такова, что
не только филогенетически, но и онтогенетически, человек формируется исключительно запретами. В неразличимой глубине времен вместе с человеком
обнаруживаются лишь «табу», из которых вырастают как бы ветвями религия, мораль, право [13]. Человеческий младенец появляется на свет и взрослеет благодаря матери, которая выступает в роли не всегда нежного дрессировщика. Иронизируя над Р. Декартом, Вл. Соловьев заметил: субъект существует не потому, что мыслит, а потому, что его мать родила [14]. Человеческий род существует уже около 40 тысяч лет. В течение этого времени
сменилось 1600 поколений, но лишь в прошлом веке люди, в среднем, стали
34
жить в два раза дольше, чем каждый из них жил в XIX в. [15]. Ведь это так
просто – появиться на свет, да еще и со всеми правами, тут даже думать не
о чем! В действительности человек постоянно натыкается на естественные
пределы пола и возраста, которые не в силах преодолеть через такие юридические ухищрения как «права человека женщин» или «права человека детей».
Реально человеку принадлежит не право на жизнь, человеку запрещено убивать человека, даже в зародыше и даже (как это ни грустно) самого себя. Человек имеет не право на свободу, а как одухотворенное создание приговорен
к свободе пожизненно и ему запрещено лишать свободы другого. Он не право собственности имеет, а ему запрещено брать чужое. Под правом в этой
философии понимается не гарантированное притязание, а запрет. Если право
– это то, что ты имеешь, что тебе принадлежит, что тебе гарантировано по
рождению, то это – лишь общественная зависимость то ли от государства, то
ли от некоего сообщества, но всегда от других. Право – не то, что тебе гарантировано другими, а то, что запрещено любому, если он остается человеком.
Тебе тоже. Запретов немало, но они все же не способны множиться с той
скоростью и в том виде, в каком множатся поколения гарантированных притязаний (прав), когда второе парализует первое, третье – второе, и так до
бесконечности. Даже твои перечисляемые рядом с правами свободы – вовсе
не свободы. Как можешь ты освободиться от совести? Что такое свобода вероисповедания как не запрет обращать правдой-неправдой в свою веру любого? Свобода мысли – как не запрет дурачить другого? Может быть, и свобода слова – это не запрет затыкать рот всем подряд и кому попало?
Самому себе человек всегда найдет оправдание, потому что привык
объяснять необъяснимое – для него понятны и жизнь и смерть, причем понятны до такой степени, что легко меняются местами. Особой изощренности
такое понимание достигает в христианской религии, которая учит правильному умиранию (жизни) для обретения подлинной жизни (смерти). Появление на свет (рождение) – начало умирания, временная жизнь. Если правильно проживешь, т.е. стойко и достойно перенесешь тяготы земные, то обре-
35
тешь бессмертие в раю. Смерть – не конец, а только начало вечной жизни.
Скандальный для благопристойных европейцев вопль драматургического героя атеиста Ж.-П. Сартра: «Ад – это другие» – на самом деле всецело христианский. Верующий христианин питается надеждой на потустороннее завершение в вечном раю земных адских мук, которым отмерен срок. Популярный адвокат С. Андреевский, как думающий православный русский человек,
почти тридцать лет писал «Книгу о смерти», опубликованную по его завещанию после кончины (он умер в 1918 г.), только уже не на родине, а лишь
за пределами Советской России в 1922 г. Как либеральный европейский
юрист, он очень гордился собственным афоризмом: «Жизнь есть право, а
смерть обязанность». Похожее на шутку, это изречение попросту фиксирует
азбучно-юридичное представление о взаимообратимости «прав» и «обязанностей».
Интересующее нас философско-правовое решение проблемы, причем
решение диаметрально противоположное, можно обнаружить у Ф. Степуна,
который хоть и прожил в почти родной Германии (не по своей воле) более
полувека и удостоился на 80-летие (было это в 1964 г.) западногерманской
правительственной награды, до конца дней оставался русским православным
мыслителем. Рассуждая о свободе, Степун усмотрел ее сущность в том, что
«это свобода мнения и собрания, это правовая огражденность своего дома и
своего дела от безответственного административного произвола, это право
жить своею жизнью и, главное, – умирать своею смертью. Свое мнение,
свое слово, свой дом, свой труд, своя смерть – все это первозданные реальности жизни, вне которых невозможно никакое социально-политическое
искание освобождающей истины» [16]. Получается, что в действительности
человек обязан жить.
Человеческая жизнь сама по себе, в самой себе вовсе не свободна. Ее
никто не выбирает, а просто вдруг обнаруживает самого себя живущим.
Жизнь случайна, потому что каждый появляется на свет не добровольно, а
совершенно независимо от собственного желания. Каждый получает жизнь
36
от кого-то, не выбирая родителей. Родителей он лишь обнаруживает вместе
с жизнью. Ему говорят: вот твои родители, других он не знает. Пока тебя нет,
ты и не знаешь ничего ни хорошего ни плохого о жизни, освободиться от которой можно только в смерти. Но человек и смерть не может выбрать, потому что такому выбору противятся другие, да сама жизнь. Жизнь поразительно постоянна, не хочет гаснуть, цепляется сама за себя. К земной действительности человек приговорен пожизненно, он приговорен к жизни. Если ему
и приходит в голову покончить с собственной жизнью, то случается это редко, а приводится в исполнение такой замысел еще реже. Самоубийство – неординарное событие, сравнимое с подвигом. Мало кто способен на подвиг.
Не свободный от жизни, человек не свободен от смерти. Какая свобода в подвиге? Скорее подвигом нужно считать саму жизнь. Не зря ведь мы буквально столбенеем в почтении перед долгожителями. Но так никто не считает,
продолжая понимать подвиг как риск умереть – поступить во имя чегонибудь не щадя своей жизни. Если свободы нет в жизни, то сам вопрос о ней
совершенно нелеп при смерти. Остается свобода в жизни, т.е. в претерпевании всего, что происходит до самой смерти. Умереть – значит освободиться.
Надгробие Мартина Лютера Кинга, застреленного чернокожего американского проповедника освобождения, украшает надпись: «Свободен, наконец-то
свободен, Господи!».
Представляя собой лишь часть философии, философия права в России
претерпела ту же эволюцию, что и русская философия в целом. В XX в. в
истории русской философии права, даже не ссылаясь на Н. Бердяева или
С. Левицкого, нам нетрудно различить вполне определенно три этапа: вопервых, период концептуального многообразия и постепенного утверждения
советского юридического нормативизма в первые сорок лет; во-вторых, этап
пятидесятилетнего господства марксистско-ленинского единообразия; втретьих, период разложения советского нормативизма и возврата к философскому многообразию в последнее десятилетие. Проблема основных этапов
развития русской философии права в минувшем веке неизбежно превращает-
37
ся в проблему истолкования феномена советского правоведения, раскрытия
его философского смысла и истории. Легкость такого превращения наводит на
мысль о подмене. Получается, что пятидесятилетнее однообразие заслоняет пятидесятилетнее многообразие, благодаря чему несоразмерно много внимания
уделяется лишь одному из нескольких реально существовавших способов правопонимания. Беда в том, что оказавшись за границей, перестали разрабатывать
философско-правовую тематику П. Сорокин, Г. Гурвич, Н. Тимашев, переквалифицировавшись в более востребованных на чужбине социологов или консультантов по славистике-советологии. Изучать же зарубежную философию,
юриспруденцию, политологию в Советской России стало трудно, а публиковать
получалось только критику всего зарубежного, поскольку, как считалось, после
Маркса у них там не могло появиться ничего научно обоснованного, а на правильное понимание самого марксизма патент своевременно получили только
верные ленинцы. Так и получилось, что экзистенциализмом мы стали считать
не самобытную русскую философскую традицию, а немецко-французскую реакцию на фашизм, извлекая его из причастных к сопротивлению А. Камю и
Ж.-П. Сартра. Даже к М. Хайдеггеру, не уехавшему из нацистской Германии,
как К. Ясперс, нужно было относиться с опаской. Что уж тут говорить о бердяевщине, столь милой им да русским эмигрантам, которые уже только по этой
причине поголовно клеймились как антикоммунисты и антисоветчики? Саму
русскую литературу наиболее вдумчивые и непредвзятые из современных отечественных литературоведов набрались решимости более адекватно понимать
только в последние годы [17]. И в этом снова оказался прав Тютчев, еще в
1850 г. предсказавший: «На Западе – слишком поздно, может быть, для его спасения, но не поздно для истины – найдутся многие самостоятельные умы, которые, вопреки вековым предрассудкам, не откажут в сочувствии и русской мысли, но для русских, охмелившихся на чужом пиру, она недоступнее, чем для кого-либо» [18]. Какими путями пойдет русская философия права в XXI в., сказать никто не может. Вернее, кто бы и что бы ни сказал, получится точно
наоборот. Совсем недавно казалось, что сложившиеся в философии и политико-
38
правовой мысли течения будут приобретать все более интернациональный характер. Однако сегодня мало кто сомневается, что в будущем следует ожидать
еще более существенного, чем сейчас, усиления почвеннических (если угодно –
фундаменталистских) по сути идей в русле мусульманства или индуизма, конфуцианско-буддийского, латиноамериканского или африканского национализма, а также православия. Как и наши предки в незапамятные времена, так и сегодняшние их потомки больше узнают о государстве и праве из произведений
искусства, чем из ученых трактатов. Как и вчера, сегодня люди склонны больше слушать деятелей своих церквей или партий, не ставших менее влиятельными, чем монархи, президенты государств или главы правительств. Как и всегда, человек больше верит в правильность жизни если не по Конфуцию, Сиддхартхе Гаутаме, Иисусу, Мухаммеду или Бахаулле, то по любому другому кумиру, чем в спасительность юридических правил.
Примечания
Опубликовано в журнале «Социальные и гуманитарные науки на Дальнем Востоке»
(2013, № 3) и сборнике материалов научно-практической конференции «Правовая система
России: история, современность, тенденции развития» (Благовещенск,2014).
1. Степун Ф.А. Бывшее и несбывшееся. – СПб.: Алетейя, 2000.– С. 118,514.
2. Бердяев Н.А. Самопознание. Опыт философской автобиографии. – М.: Мысль, 1991.–
С. 91. Бердяев читан-перечитан. Напомним из Степуна 1948 г., приводя фамилии в более
привычной нам транскрипции: «Идя по стопам очень своеобразного и глубокого датского богослова Кьеркегора, немецкая философия 20-го века создала весьма существенное и распространенное ныне понятие «экзистенциальной» философии, наиболее значительными представителями которой являются Хайдеггер и Ясперс. Сущность положительной экзистенциальной
философии заключается, говоря по необходимости весьма упрощенно, в обновлении старого
убеждения, что полнота истины открывается человеку не как отвлеченно мыслящему субъекту, а как целостно, т.е. религиозно, живущему существу. Ясперс так и формулирует: «То, что
мы в мифических терминах называем душою и Богом, именуется на философском языке экзистенциальностью и трансцендентностью». Сравнительно позднее окрепшая на Западе в борьбе
с идеалистическою метафизикой, экзистенциальная философия была в России искони единственною формою серьезного философствования. Если отвлечься от некоторых, в общем малооригинальных явлений университетского философствования, то можно будет сказать, что
для русского мыслителя, как и для русского человека вообще, философствовать всегда значило по правде и справедливости устраивать жизнь, нудиться Царствием Небесным, что и придавало всем философским прениям тот серьезный, существенный и духовно напряженный
39
характер, которого мне часто не хватало в умственной жизни Западной Европы». См.: Степун Ф.А. Бывшее и несбывшееся… – С. 204-205.
3. Флоровский Г.В. Пути русского богословия. – Вильнюс, 1990. – С.236.
4. Страхов Н.Н. Бедность нашей литературы // Страхов Н.Н. Литературная критика:
сборник статей. – СПб.: Изд-во РХГИ, 2000.– С. 43.
5. Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии // Введенский А.И. и др. Очерки исто-
рии русской философии. – Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1991.– С. 505.
6. Флоровский Г.В. Пути русского богословия…– С. 117-119.
7. Философия. Учебник / под ред. В.Д. Губина, Т.Ю. Сидориной. – М.: Гардари-
ки, 2004.– Гл.34; Сидорина Т.Ю. Человечество между гибелью и процветанием: философия кризиса в XX веке. – М.: Мир книги,1997; Ее же. Кризис XX века. Прогнозы русских мыслителей. – М.: ГУ ВШЭ,2001.
8. Новгородцев П.И. О своеобразных элементах русской философии права // Новгород-
цев П.И. Сочинения. – М.: Раритет, 1995. – С. 367-387.
9. Шелер М. Философское мировоззрение // Шелер М. Избранные произведения. – М.:
Гнозис,1994. – С. 4, 70, 27.
10. Живший на рубеже II-III вв. Секст Эмпирик, в скептическом стиле подытоживая
искания греческих мудрецов, заключил: «до сих пор помыслить человека не удавалось. Значит, человек и совершенно непостижим. А из этого вытекает, что познание истины не может
быть найдено, раз познающий ее оказывается сам непостижимым». См.: Секст Эмпирик.
Против ученых // Секст Эмпирик. Сочинения в 2 т. – М.: Мысль, 1976.– Т. 1. – С. 1 14.
11.. В датированном первой половиной третьего тысячелетия до христианской эры
«Папирусе Присса» можно прочитать: «Наша земля приходит в упадок; взяточничество и
коррупция процветают; дети перестали слушаться родителей; каждый хочет написать книгу, и
конец мира уже близок». См.: Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. – М.: Языки
русской культуры, 1997. – С. 11. Концом этого же тысячелетия датируется содержащийся в
одном из берлинских папирусов стихотворный «Спор разочарованного со своей душой». Здесь
можно прочитать: «Кому мне открыться сегодня?/ Зло наводнило землю,/ Нет ему ни конца,
ни края./ Мне смерть представляется ныне/ Торной дорогой,/ Возвращеньем домой из похода».
См.: Поэзия и проза Древнего Востока. – М.: Художественная литература, 1973. – С. 99-100.
12. Красноречивый и проницательный Бердяев, отметив, что хотя и Лермонтов, Гоголь,
Тютчев творят в муках, разделяя боль о страдальческой судьбе человека и судьбе мира с другими литераторами, заключал: только в Достоевском «мучительность русской литературы достигает высшей точки напряжения. В Достоевском достигает вершины русская литература, и
в творчестве его выявляется этот мучительный и религиозно серьезный характер русской литературы. Все, что написано Достоевским, написано им о мировых «проклятых» вопросах. О
себе Достоевский очень скромно говорил: «Шваховат я в философии (но не в любви к ней, в
любви к ней силен)». Это значит, что академическая философия ему плохо давалась. Его интуитивный гений знал собственные пути философствования. Он был настоящим философом, величайшим русским философом. Для философии он дает бесконечно много. Философская
мысль должна быть насыщена его созерцаниями. Творчество Достоевского бесконечно важно
для философской антропологии, для философии истории, для философии религии, для нрав-
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]