Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская философия права. Очерки 2007-2017 гг.
.pdf
на предположении, что человек существенно зол и дурен. Государство защищает во внутренней жизни общества каждого от самого себя. Государство создается для того, чтобы дурного человека сделать хорошим. Церковь стремится
сделать людей святыми, а государство – гражданственными. И в том и в другом случае в жертву приносится свобода. Более того, применяемые средства
сами по себе составляют зло еще большее и становятся источником тех самых
злоупотреблений, на преодоление которых нацелены. Так, нравственность
удерживается на известном уровне не благодаря суду и полиции, а несмотря на
их присутствие, – иронично замечает Кропоткин [29]. Всякое государство является земной церковью, а всякая церковь – небесным государством. Беря под
защиту собственных граждан, государство отрывает их от всемирной солидарности. Патриотизм – высший долг, самая большая добродетель, наивысшая мораль государства. Этим оправдываются все злодеяния, недопустимые по обыкновенной человеческой морали. Словами о «государственном интересе» обосновываются любые преступления, черное становится белым, а белое черным,
отвратительное – человечным. Сегодня повсюду преступление является основанием политического существования народов, поглощенных и порабощенных
государственной идеей [30].
Проясняя суть религии, Бакунин писал: «В колыбели человеческой цивилизации мы находим людоедство; в то же время и впоследствии – все уничтожающие войны, войны рас и народов… И среди этой братоубийственной борьбы людей против людей, в этом взаимном пожирании друг друга, в этом рабстве и этой эксплуатации одних другими, которые меняя названия и формы, тянулись непрерывно из века в век до наших дней, какую роль играла религия?
Она всегда освящала насилие и превращала его в право. Государство – это
младший брат церкви; а патриотизм, эта государственная добродетель, этот
культ государства, является лишь отражением божественного культа. Как
младший брат церкви, государство – это алтарь политической религии, на котором приносится в жертву естественное общество: это всепожиратель, живущий
человеческими жертвами, подобно церкви» [31]. Анархистское понятие госу-
111
дарства было сформулировано Кропоткиным следующим образом: «Государство как политическая и военная власть, а также современный государственный
суд, церковь и капитализм являются в наших глазах учреждениями, которые
невозможно отделить одно от другого. Государство в совокупности есть общество взаимного страхования, заключенного между землевладельцем, воином,
судьей и священником, чтобы обеспечить каждому из них власть над народом и
эксплуатацию бедноты» [32].
Представления о государстве и праве, особенно четко сформулированные
Кропоткиным, историками политико-правовой мысли называются социологическими и отличаются от нормативистских концепций, появившихся гораздо
раньше. Кропоткин писал: «Всякий закон, каково бы ни было его предполагаемое происхождение – говорят ли нам, что он исходит от Бога или мудрого законодателя, – никогда не делал ничего иного, как только закреплял, кристаллизовывал в постоянную форму или распространял обычаи, уже существовавшие
раньше. Все своды законов древности были только собранием обычаев и преданий, записанных или нацарапанных на камне, чтобы сохранить их для следующих поколений. Только делая это, свод законов прибавлял всегда к обычаям уже принятым всеми, несколько новых правил, сделанных в интересах богатых, вооруженных и воинов, – и этими правилами закреплялись нарождавшиеся
обычаи неравенства и порабощения, выгодные для меньшинства.
Все необходимые гарантии для жизни в обществах, все формы общественной жизни в родовом быту, в сельской общине и средневековом городе,
все формы отношений между отдельными племенами и позднее между республиками-городами, послужившие впоследствии основанием для международного права, – одним словом, все формы взаимной поддержки и защиты мира,
включая сюда суд присяжных, были созданы творческим гением безымянной
народной толпы. Между тем как все законы, от самых древних до наших дней,
состояли всегда из следующих двух элементов: первый утверждал и закреплял
известные обычные формы жизни, признанные всеми полезными, а второй являлся приставкой, часто даже простой, но хитрой манерой выразить словами
112
существующий уже обычай; но эта приставка всегда имела целью насадить или
укрепить зарождающуюся власть господина, царька и священника, укрепить и
освятить их власть, их авторитет» [33]. Мысль о том, что социологические учения о государстве и праве появились в борьбе против исторической школы права, известна давно. Но ведь сама историческая школа сродни социологической,
так как сложилась в противодействии нормативистской и представляла собой
стремление выйти за пределы нормативного материала.
Кропоткин справедливо полагал: «Для того, чтобы понять государство,
есть один только способ: это определить его историческое развитие» [34]. Его
взгляд на историю, пользуясь современной терминологией можно определить
как сочетавший в себе два подхода – «культурно-исторический» (т.е. различающий цивилизации древние, античную (греко-римскую), восточные, европейскую) и «формационный» (т.е. различающий дикость, варварство, цивилизованность) [35]. Разобраться в истории государства и права можно не обращаясь
к истории деспотических монархий Востока или Македонского царства (империи Александра Македонского). Достаточно всмотреться в те действительные
процессы, которые составляли зарождение и развитие «нашей цивилизации»
(т.е. европейской) на развалинах Римской империи. Это тем более важно, что
«древняя Римская империя была государством в точном смысле слова и до сих
пор остается идеалом всех законников». Еще сегодня под названием «римское
право» изучаются византийские законы Юстиниана, представляющие собой
«продукт гнили императорского Рима» [36]. То, что называется «обычным правом», господствовало на географических просторах Европы «среди миллионов
людей с пятого по шестнадцатое столетие», тогда как «опыты с государственной формой общежития» проводятся здесь лишь в последние три столетия.
«Для нашей европейской цивилизации (цивилизации последних пятнадцати
столетий, к которой мы принадлежим) государство есть форма общественной
жизни, которая развилась только в XVI столетии. Раньше этой эпохи, после падения Римской империи, государства в его римской форме не существовало.
Если же оно существует, несмотря на все, в учебниках истории, то это – про-
113
дукт воображения историков, которые желали проследить родословное дерево
французских королей до Меровингов, русских царей до Рюрика и т.д. При свете
истинной истории оказывается, что современное государство образовалось
только на развалинах средневековых городов» [37].
Анархисты не только избегали нормативистской юриспруденции и, опираясь на историю, разделяли социологическое истолкование государства и права, но развивали его дальше, добавляя психологические соображения. Так, Бакунин писал: «До настоящего времени вся история человечества была лишь
вечным и кровавым приношением миллионов бедных человеческих существ в
жертву какой-либо безжалостной абстракции: бога, отечества, могущества государства, национальной чести, прав исторических, прав юридических, политической свободы, общественного блага. Таково было до сих пор естественное,
самопроизвольное и роковое движение человеческих обществ. Что касается
прошлого, то мы ничего не можем с ним поделать и должны принять его, как
принимаем естественную необходимость. Нужно думать, что это был единственный возможный путь воспитания человеческого рода. Ибо не следует обманывать себя: даже признавая самую обширную роль за макиавеллистическими ухищрениями правящих классов, мы должны признать, что никакое меньшинство не было достаточно могущественно, чтобы навязать массам все эти
ужасные самопожертвования, если бы в самих массах не имелось безумного
самопроизвольного движения, толкающего их все к новым самопожертвованиям во имя одной из этих прожорливых абстракций, которые, подобно историческим вампирам, всегда питались человеческой кровью» [38].
Поскольку «власть, признаваемая и уважаемая массами, может иметь
лишь три источника: силу, религию или превосходство ума» [39], постольку
решающим в этом деле становится всепроникающее и всесильное общественное мнение. «Ни один человек, каким бы могущественным он ни мнил себя,
никогда не в силах будет перенести единодушное презрение общества, ни один
не сможет жить, не чувствуя поддержки в виде одобрения и уважения по меньшей мере некоторой части этого общества. Ничто не доказывает лучше есте-
114
ственную и фатальную солидарность – этот закон общественности, связующий
всех людей, – чем этот факт, который каждым из нас может быть ежедневно
проверен на себе самом и на всех своих знакомых». При этом власть самой общественности (общественная тирания) не предстает как повелительное насилие
государства, она действует мягче, вкрадчивее, незаметнее – путем обычаев, путем нравов, совокупностью переживаний, предрассудков и привычек, т.е. составляет то, что и называется общественным мнением. «Оно окружает человека
с рождения, проникает его, пронизывает и образует самую основу его собственного индивидуального существования. Таким образом, каждый является в
некотором роде более или менее участником этого насилия против себя самого
и очень часто даже не подозревает об этом». Общество вводит в индивидов с
момента рождения до самой смерти всю свою материальную, интеллектуальную, моральную природу (как сейчас говорят – социализирует) и таким способом индивидуализируется в каждом из нас (т.е. на современном языке – персонализируется – Авт.) [40].
Сама проблема пропитанности человеческой психики «солидарностью
среды» достаточно сложна, и вся серьезность понимания Бакуниным этой проблематики совершенно очевидна: «Каждый народ является коллективным существом, обладающим как психо-физиологическими, так и политико-социальными особенностями, которые индивидуализируют его в некотором роде, отличая от всех других народов. Но это не индивид, не единое и нераздельное существо, в реальном смысле слова. Как ни развито его коллективное сознание, как
ни концентрирована бывает в минуту великого национального кризиса народная страсть или воля, как говорят, направленная к одной цели, никогда эта концентрация не сравняется с концентрацией сил реального индивида. Одним словом, ни один народ, как бы он ни чувствовал себя единым, не может сказать: я
хочу! – но должен сказать: мы хотим! Только индивид имеет обыкновение говорить: я хочу! И если вы услышите, что говорят от имени всего народа: он хочет! – будьте уверены, что за этим словом скрывается какой-нибудь узурпатор:
человек или партия» [41]. Из многообразного исторического опыта официаль-
115
ного властвования Бакуниным сделан такой афористичный вывод: «Нет ничего
более опасного для личной нравственности человека, как привычка повелевать.
Самый лучший, самый просвещенный, бескорыстный, великодушный, чистый
человек неизбежно испортится при этих условиях. Власти присущи два чувства, которые обязательно производят эту деморализацию: презрение к народным массам и преувеличение своего собственного достоинства» [42]. Поскольку «власть портит даже самых лучших людей», постольку «мы знаем, что мы
сами несовершенны и что даже самые лучшие из нас быстро испортились бы,
если бы попали во власть», – соглашается с ним Кропоткин [43].
Наряду с инстинктом самосохранения, человек наделен инстинктом бунта, благодаря которому «может реагировать против как добрых, так и злых воздействий на него, бунтовать из-за свойственной его характеру «упругости» [44].
Иной раз этой идее придают значение чуть ли не сакрального ядра анархизма,
но никто из анархистов не претендовал на ее открытие, считая врожденное бунтарство самоочевидным. Скорее всего, бунтарство – это просто одно из свойств
живого, находящее своеобразное выражение в человеческом существовании.
Бакунин пишет: «Человек никогда не станет кротким и не покорится. Это противоречие находится в природе человека, и особенно в природе нашего ума:
вооруженный огромной силой отвлечения, он не признает и никогда не признает никаких пределов для своей властной, страстной любознательности, алчущей
все узнать и все охватить. Ему достаточно сказать: «Ты не пойдешь по ту сторону», чтобы он со всей силой этой любознательности, раздраженный препятствием, устремился по ту сторону. Эта неумеренность, это неповиновение, этот
бунт человеческого ума против всякого навязанного предела либо во имя господа Бога, либо во имя науки составляет его честь, тайну его силы и его свободы. Именно домогаясь невозможного, человек всегда осуществлял и распознавал возможное» [45].
Может быть, в человеке инстинкт бунта – это животная аномалия, т.е.
священный, чисто человеческий инстинкт, не присущий остальным животным.
Бунтарство рождается вместе с умом, моралью, стремлением к материальному
116
благосостоянию. Любовь к независимости и свободе влечет в человеке «бунтовское чувство» – людскую «сатаническую гордость, отвергающую подчинение какому бы то ни было господину, божеского или человеческого происхождения». Наши первые предки были если не гориллы, то их близкие родичи –
всеядные, умные и жестокие животные, одаренные двумя ценными способностями: мыслить и потребностью бунтовать. От них идет все то, что является человеческим в человеке. Свое чисто человеческое развитие, если верить Библии,
человек начал актом непослушания и науки, т.е. бунтом и мыслью. Если в человеческом развитии (индивидуальном и коллективном) «социальная и частная
экономия» соответствуют человеческой животности, а наука – мысли, то свобода – бунту. Бунт человеческого индивида против всякой божеской и человеческой, коллективной и индивидуальной власти – это отрицательный элемент
(момент) свободы. Это прежде всего бунт против бога, а затем бунт против государства, т.е. власти, тирании людей.
Кроме власти государства, на индивида влияет общественное мнение,
восставая против которого, человек отчасти восстает против самого себя. Коренной бунт против общества так же невозможен, как бунт против природы,
потому что человек сам порожден обществом. Государство способно обесценивать бунт, когда принуждает и заставляет человека быть не плохим, а хорошим.
Но бунт против государства дается человеку гораздо легче, потому что государство всегда само провоцирует людей на бунт – как власть, как сила, как хвастовство и самовлюбленность силы [46].
Бунтарство, присущее человеку, может иметь полезные последствия в
любой сфере – политической, экономической, социальной, духовной, если не
влечет самоуничтожения, т.е. находит общественно полезный выход. Это совершенно очевидно в искусстве и науке, которые движутся новаторами, т.е.
людьми, способными находить невидимое другим, неподвластное другим, творить новое, иное и т.п. В политической сфере бунт тоже присутствует постоянно, оборачиваясь либо героизмом, либо терроризмом, граница между которыми
настолько подвижна, что вчерашний герой превращается в государственного
117
преступника или, наоборот, – преступник становится героем. Бунтари в экономике известны не только как мошенники, но и как выдающиеся предприниматели. Здесь бунтарство может обернуться гигантскими выгодами для очень
многих людей. Бунтовать в социальной сфере – самое обычное для человека занятие. Детские шалости и мелкое хулиганство, половая распущенность, жизнь
на дне, алкоголизм и наркомания – социальные атрибуты любого общества. Говорят же люди – в семье не без урода. Правда, здесь как-то не видно позитива.
Получается, что негативен обычно лишь социальный бунт.
Различая в свободе положительную и отрицательную стороны, т.е. следуя
философской традиции, Бакунин говорит об их соотношении так: «Мы понимаем под свободой, с положительной точки зрения, полное развитие всех способностей, которые находятся в человеке, с отрицательной же точки зрения, – независимость воли каждого от воли других. Человек никогда не может быть совершенно свободен по отношению к естественным и социальным законам. Законы, которые делятся таким образом на две группы для большего удобства
науки, в действительности принадлежат к одной и той же категории, так как
они все суть законы естественные, законы неизбежные, составляющие основу и
условия всякого существования, так что ни одно живое существо не может восстать против них, не уничтожив тем самым себя. Но нужно глубоко различать
эти естественные законы от законов авторитарных, произвольных, политических, религиозных, уголовных и гражданских, которые на протяжении истории
созданы были привилегированными классами в интересах эксплуатации труда
рабочих масс, с единственной целью подавления их свободы, и которые под
предлогом мнимой нравственности были всегда источником самой полнейшей
безнравственности» [47]. В другом месте он поясняет: «Люди, животные плотоядные по преимуществу, начали свою историю с людоедства. Теперь они
стремятся к всемирной ассоциации, к коллективному производству и потреблению. Но между этими двумя крайними точками какая кровавая и ужасная трагедия! Человек – материя и не может безнаказанно презирать материю. Он –
животное и не может уничтожить свою животность; но он может и должен ее
118
переработать и очеловечить через свободу, т.е. посредством комбинированного
действия справедливости и разума, которые, в свою очередь, могут иметь влияние на нее только потому, что они являются ее продуктом и высшим выражением» [48].
Равенство в свободе
Анархисты своей политической деятельностью и особеннояростной публицистикой давали массу поводовобвинитьсебя в нелепице полного отрицания
ими власти.На самом деле они постоянно различали власть общества, как силу
естественного воздействия неофициального сообщества на каждого из его членов (источник и основание равенства), и власть государства, как силу официально организованного воздействия, узаконенного и формализованного деспотизма (источник и основание сопротивления). Власть государства навязывается
людям как закон, которому индивид вынужден повиноваться под страхом подвергнуться юридической каре. Бакунин пишет: «Единственный великий и всемогущий, естественный и одновременно рациональный авторитет, единственный, который мы можем уважать, – это авторитет коллективного и общественного духа общества, основанного на равенстве и на солидарности, точно так же,
как и на свободе и взаимном человеческом уважении всех его членов. Да, вот
это власть, отнюдь не божеская, а вполне человеческая, но перед ней мы ото
всего сердца преклоняемся, вполне уверенные, что она отнюдь не поработит, но
освободит людей» [49].
Положительная программа анархистов сводится к достижению равенства
и свободы. Можно сказать, что анархистская философия права – это философия
равенства, но не формального равенства, а равенства на деле, фактического равенства. «Равенство во всем – синоним справедливости. Это и есть анархия»
[50]. Больше чем все законодатели вместе взятые, они стремятся к справедливости, которая для них «равноценна равенству и невозможна, немыслима без
равенства». Кропоткин пишет: «Справедливость должна быть одинакова для
всех. Чтобы чувство справедливости по отношению ко всем вошло в нравы и в
119
привычки общества, надо, чтобы равенство существовало на деле. Только в
обществе равных мы найдем справедливость» [51].
В этом контексте анархия объявляется противоположностью иерархии.
Если бы не было иерархии, то не было бы и анархии. В отологических соображениях об отсутствии центра силы, а значит – иерархии сил, анархисты указывают на важность следования природному основанию, т.е.действовать нужно
так же разнообразно, как разнообразна природа. Если иерархии нет в природе,
то и в обществе она не нужна. Но ведь в природе нетрудно обнаружить рядом с
координацией повсеместную субординацию. Если иерархия – это реальная субординация, то сводится ли действительная координация к ее замене или отрицанию, т.е. анархии? Действительные процессы (явления) координациисубординации связаны с процессами (явлениями) дифференциации – интеграции. Если понимать иерархию не только как субординацию, но и как интеграцию, то исчерпает ли ее противоположность ( анархия) координацию и дифференциацию? Живущий в обществе человек интегрирован в него именно субординацией (иерархией). У конкретного человека всегда есть представление о
своем месте в иерархии – у него есть родители, им он подчиняется как потомок;
у него есть учителя, которым он подчиняется как учащийся; у него есть начальство на работе, даже когда он сам себе хозяин; у него есть кумиры в сфере досуга и т.п. Демонизированные анархистами правовые нормы в действительности распадаются на императивные и диспозитивные; столь ненавистный им
государственный режим бывает не только авторитарным, но и либеральным;
отвергаемые административные органы действуют на основаниях либо централизации, либо автономии и т.п. Везде в реальной жизни мы обнаруживаем вертикально-горизонтальное строение, а значит, оно неустранимо в принципе, потому что одно без другого невозможно.
«Если свобода не существует, если равенство остается мечтой, а братство
звучит в наше время насмешкой» [52], то это потому, что нет равенства на деле.
Полнейшее равенство в правах для всех означает, что «все принадлежит всем и
то, чего мы требуем – это права на довольство для всех». Обеспечить право на
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]