Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская философия права. Очерки 2007-2017 гг.
.pdf
ственной философии. Он, быть может, малому научился у философии, но многому может ее
научить, и мы давно уже философствуем о последнем под знаком Достоевского». См.: Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского // Н. Бердяев о русской философии. – Свердловск:
Изд-во Урал. ун-та, 1991. – Т.2,ч.1. – С. 395, 399.
13. Исследуя феномен «табу», лингвист М. Маковский утверждал, что «все основные
процессы в языке неизменно связаны с диалектикой запрета и снятия запрета, которые неотделимы друг от друга. Каждое слово в языке – это диалектическая комбинация «да» и «нет»:
«да» может проявляться только благодаря наличию «нет», а «нет» является необходимым
условием существования «да». Основная особенность языка, обусловливающая его существование и функционирование, состоит в том, что в нем всегда наличествует бесконечная потенциальная возможность комбинаторики запретов и снятия запретов». См.: Маковский М.М. Феномен табу в традициях и в языке индоевропейцев. – М.: Либроком, 2012. – С. 5.
14. Соловьев В.С. Кризис западной философии (против позитивистов) // Соловьев B.C.
Сочинения в 2 т. – М.: Мысль, 1990. – Т. 2. – С. 827.
15. Даймонд Д. Третий шимпанзе. – М.: ACT, 2013.
16. Степун Ф.А. Чаемая Россия. – СПб.: РХГИ, 1999. – С. 145.
17. Заманская В.В. Экзистенциальная традиция в русской литературе XX века. Диалоги
на границах столетий. – М.: Наука, 2002; Тарасов Б.Н. «Мыслящий тростник»: жизнь и творчество Паскаля в восприятии русских философов и писателей. – М.: Языки славянской культуры,
2004.
18. Тютчев Ф.И. Полное собрание сочинений и писем в 6 т. – М.: Классика, 2003. – Т. 5.
– С. 11-12.
41
III. ФИЛОСОФИЯ ПРАВА А.И.ГЕРЦЕНА
Современное состояние философии права в России ничем не отличается
от того положения, в котором эта философия находилась в пору своего возникновения. Будучи всецело персональным занятием, философия всегда существует лишь как чья-то философия, неизменно пристрастная к своим предшественникам и современникам. Каждая из неоднократно предпринимавшихся со второй половины XIX в. попыток выяснения истории философии права в России
уже покоилась на вполне определенной философии и неизбежно выливалась в
полемику с другими. Как всегда мы обнаруживаем в собственном прошлом то,
что хотим там обнаружить. А.И. Герцен – философ неклассического периода
развития философии, поэтому его философия права чрезвычайно проста и
сложна одновременно. Сложность философии права Герцена – в разнообразии
политических, государственных, правовых явлений, осмысляемых им. Простота этой философии – в сведении политических, государственных, правовых явлений к фундаментальным пределам человеческого существования, среди которых для них находится неожиданно мало места.
Постановка вопроса
И в философии, и в философии права, как и в литературе вообще,
А.И. Герцен прочно занял свое место еще в середине XIX в. Выехавший из России в 1847 г. вполне материально обеспеченным и уже известным у себя на родине писателем, в 1851 г. он был объявлен Николаем I «вечным изгнанником»,
и хотя в этом же году стал гражданином Швейцарии, до конца дней демонстративно вращался в эмигрантских кругах, много писал о революции, русском социализме и яростно критиковал петербургское правительство.
Через его творчество читающая публика европейских стран впервые
узнала русскую мысль. То, что она знала об этом раньше, никакого интереса не
представляло, поскольку ничего самобытного в себе не содержало. Несмотря на
42
определенную литературную известность И.С. Тургенева, только с его другом
Герценом русская литература появляется на европейских языках – именно благодаря Герцену начинают переводиться на эти языки русские поэты и прозаики;
он сам много пишет на немецком, французском, английском, итальянском языках; публикует в своей типографии на русском языке то, что в России не печаталось. Герцен лично знал почти всех современных ему европейских литераторов, но важнее было то, что почти все они знали Герцена. Понятно, что никто
из современников не мог игнорировать его творчество в России, но ведь и среди тогдашних европейских «властителей дум» мало кто мог позволить себе
пренебрегать им. Он был на равных не только с Мишле или Прудоном, но и с
Ж. Санд и В. Гюго, с Л. Фейербахом и К. Марксом.
В европейской философии права своего времени Герцен стоял на вполне
оригинальных позициях, тяготевших к тем, которые уже в конце XIX в. в отличие от нормативистских стали называть социологическими. Остается сожалеть,
что до сих пор эти позиции в своем подлинном содержании фактически так и не
осмыслены. Если кое-что и сделано для этого, то сделано зарубежными историками русской мысли [1], да С.Н. Булгаковым, Г.В. Флоровским или В.В. Зеньковским, но не отечественными специалистами по философии права. В исторических разделах новой отечественной литературы по философии права интереса к философии права Герцена не видно. Так, В.С. Нерсесянц в обширных
рассуждениях об истории философии права нашел для Герцена буквально пять
строчек, заметив в разделе о традициях и опыте государственно-правовых преобразований в России: «Правовой нигилизм имел весьма широкое распространение, и даже такой критик царизма, как А.И. Герцен, трактовал отсутствие
начал права в русской общественной жизни как нечто положительное, как некое преимущество России перед Западом в движении к будущему справедливому строю» [2]. Если Г.И. Иконникова и В.П. Ляшенко хотя бы упоминают о
Герцене как «западнике», выступавшем за отмену крепостного права в России
[3], то О.Г. Данильян и его соавторы в книге, наполовину состоящей из историко-философского очерка, даже этого не делают [4]. Точно так же поступили ав-
43
торы специальных работ по истории философии права, опубликованных гораздо раньше в Петербурге [5].
В истории политических и правовых учений, которая и сегодня преимущественно занимается историей философии права, к А.И. Герцену с советских
времен до сих пор обращаются достаточно часто. Так, в программе курса «История политических и правовых учений» (тема 7 «Политические и правовые
учения в странах Европы во второй половине XIX в».) находим: «Политикоправовые идеи «русского социализма» (народничества). А.И. Герцен о государстве и праве» [6]. В программе курса «История политических учений России»
(раздел II, тема 7 «Социалистические идеи и концепции 40-60-х гг. XIX в».) в
специально выделенном подразделе «Концепция русского крестьянского социализма» читаем: «Политическая теория Александра Ивановича Герцена (1812-
1870). Этапы идейной эволюции. Критика буржуазного индивидуализма. Пропаганда идей социальной справедливости. Обоснование возможности перехода
России к социализму, минуя капитализм. Разработка концепции русского крестьянского социализма: «Русский народ и социализм» (1851), «Порядок торжествует!» (1866) и др. Политическая программа, критика политического экстремизма и бунтарства: «К старому товарищу» (1870) и др. Отношение к марксизму и либерализму. Идеи революционного панславизма в творчестве Герцена…
Общее и особенное «русского» социализма Герцена и Чернышевского» [7]. Немного странно, но факт, что приведенные положения выдержаны в духе только
тех оценок, что были даны Герцену в начале XX в. Г.В. Плехановым и В.И. Лениным, почерпнувшим, в свою очередь, вдохновение для них у К. Маркса.
Сказанное о философии права Герцена в отечественной литературе по
всеобщей истории политических и правовых учений последних лет вполне соответствует приведенным выше программным требованиям. К примеру, в академическом издании четвертой части исследования по истории политических и
правовых учений, всецело посвященной XIX в., в разделе «Политическая и правовая мысль России» для изложения взглядов Герцена вместе с взглядами
Н.П. Огарева в семистраничном подразделе «Государственно-правовые воззре-
44
ния революционных демократов и революционных народников» хватило одной
страницы [8]. Сходно, хотя более подробно в рубрике «Русский утопический
социализм», и уже вместе со взглядами Н.Г. Чернышевского, политико-правовое учение Герцена характеризуется в очередном сводном издании, тоже подготовленном под руководством В.С. Нерсесянца [9]. Практически без каких-либо
изменений эту характеристику перенес в свою работу В.Г. Графский, – правда,
поместил он ее в подразделе «Радикалы» [10]. В главе «Социалистическая и
коммунистическая политико-правовая идеология во второй половине XIX в».
еще одного из наиболее распространенных учебников по курсу истории политических и правовых учений взгляды Герцена излагаются в заключительном
параграфе «Политико-правовая идеология «русского социализма» (народничества)», после характеристики учений марксистов, социал-демократов, анархистов [11]. Наконец, в «Истории политических учений», подготовленной под руководством О.В. Мартышина, русскому социализму отводится отдельная глава,
в которой учение Герцена и Огарева раскрывается в одном параграфе, а учению
Н.Г. Чернышевского посвящен другой [12]. В работах, специально посвященных истории политических и правовых учений России, философия права Герцена фактически безоговорочно сводится к народничеству. Так, в книге
И.А. Исаева и Н.М. Золотухиной один из разделов назван «А.И. Герцен о буржуазном государстве и народничестве» [13]. Народничеству А.И. Герцена посвятил отдельную тему в своем лекционном курсе Н.М. Азаркин [14].
Читавшим Герцена нетрудно вообразить, как бы он сам реагировал на
сказанное о нем потомками. В столь вопиющем непонимании он признал бы
виноватым прежде всего самого себя. Ведь и прижизненно он не раз оказывался
в сходном положении. Он считал, что «ничего не писал лучшего», чем «С того
берега», а встретил неприятие как русских друзей, так и зарубежных революционеров. Разве не тогда уже он сам понял и сам написал: «Как это ни ясно, но
горе тому, кто в печальном стану побежденных поднимает такую речь. Маститые революционеры и их ставленники увидят обиду, личность, измену в ней и
проглядят трагический характер скорбных признаний, которыми человек отди-
45
рает свое сердце от среды, в которой жил, которую любил, но в несвоевременности которой убежден. Они не оценят лиризм иронии и злобы, вырывающийся
из груди человека, увидевшего, что он часть жизни шел по ложной дороге, и не
знает, успеет ли еще своротить на ту, которая его приведет к цели» [15].
Тогда он думал, что «вероятно, ничего лучшего», чем «С того берега» не
напишет, а написал «Концы и начала». Реакция друзей и союзников была той
же самой. В 1855 г., посвящая сыну «С того берега», он сказал: «Не ищи решений в этой книге – их нет в ней, их вообще нет у современного человека».
Прошло пятнадцать лет, и теперь уже сын публикует написанное Герценом незадолго до смерти: «Мои возражения, так, как и вообще возражения, нетерпеливым людям начинают надоедать». «Я не верю в прежние революционные пути и стараюсь понять шаг людской в былом и настоящем, для того чтоб знать,
как идти с ним в ногу, не отставая и не забегая в такую даль, в которую люди не
пойдут за мной – не могут идти». «Мы не слыхали голоса, призывавшего нас
свыше к исполнению судеб, и не слышим подземного голоса снизу, который
указывал бы путь. Для нас существует один голос и одна власть – власть разума
и пониманья» [16].
На свой счет Герцен не заблуждался: «Рано или поздно истина всегда побеждает». А мы думаем, очень поздно и очень редко. Разум спокон века был
недоступен или противен большинству. Действовать на людей можно только
грезя их сны яснее, чем они грезят, а не доказывать им свои мысли так, как доказывают геометрические теоремы» [17]. Кого же, если не самого себя, увещевал он почти десятью годами раньше: «Пора бы, кажется, остановиться и призадуматься, а пуще всего – изучить поглубже современность и перестать с легкомысленной суетностью уверять себя и других в фактах, которых нет, – и отворачиваться от тех, которые есть, да нам не нравятся; пора не принимать
больше толпы на демонстрациях за готовое войско, искать глас народный в газетных статьях, писанных самими нами или нашими друзьями, и общественное
мнение в тесном кружке приятелей, собирающихся ежедневно для того, чтоб
повторять одно и то же» [18].
46
Критика лишь вдохновляла его как наглядное свидетельство внимания, а
самокритика была атрибутом мышления. В «Концах и началах», разыграв диалог с просвещенным читателем «Колокола», спросившим: «Выслушайте меня
покойно, без авторского самолюбия, без изгнаннической исключительности – к
чему вы все это пишете?». Герцен ответил: «На это много причин. Во-первых, я
считаю истиной то, что пишу, а у каждого человека, неравнодушного к истине,
есть слабость ее распространять. Во-вторых… впрочем, я полагаю, что и первого достаточно» [19]. Отшутившись в этот раз насчет «во-вторых», он не стал
напоминать сказанное раньше: «Итак, пусть раздается наше слово! ...А кому говорить?.. о чем? – я, право, не знаю, только это сильнее меня…» [20]. «Поэты в
самом деле, по римскому выражению, – «пророки»; только они высказывают не
то, чего нет и что будет случайно, а то, что неизвестно, что есть в тусклом сознании масс, что еще дремлет в нем» [21].
Силу слова Герцен понял и взял на вооружение очень рано. Уже в своей
первой собственно философской публикации он писал: «Возле запутанных периодов вдруг одно слово, как молния, освещает бесконечное пространство вокруг, и душа ваша долго еще трепещет от громовых раскатов этого слова и благоговеет перед высказавшим его» [22]. И тогда же решил: «Если я не могу сделать то, что хотел, – буду доволен тем, если сумею возбудить любопытство
узнать ясно и в связи то, о чем расскажу рапсодически и бедно» [23]. В последний год своей жизни он пишет другу, что «желал бы спокойно провести немного времени, записать еще кое-что людям на память и потухнуть без особой боли» [24].
Это простецкое «записать еще кое-что» – поистине великолепно. Ведь
только из уцелевшего от «записанного» им набралось тридцать томов. А для
кого, для каких «людей» на память он собирается это «еще кое-что» записать?
Ведь ясно же ему было: «Народу не то надобно, что мы можем сказать, что нам
хочется сказать; наши слова – ответы, подмостки, разработывание понятий,
оскорбление, исповедь, критика, сомнение. Народ едва знает привидения, против которых мы боремся, его не занимает наш бой, у него не та злоба… Он
47
ждет не приуготовленных трудов, а откровения того, что закрыто бродит в его
душе, он ждет не книг, а апостолов…» [25]. Ведь он вблизи видит, как из самых
последних народных жертв в Европе сразу же была сделана только публицистика. Как он говорит – «родилась целая литература застольных речей, демагогических разглагольствований – мое в том числе – и прозаических стихов».
Ведь и о себе он написал: «Я краснею за наше поколение, мы какие-то бездушные риторы, у нас кровь холодна, а горячи одни чернилы; у нас мысль привыкла к бесследному раздражению, а язык к страстным словам, не имеющим никакого влияния на дело» [26].
И, как бы впервые взявшись за перо, он вопрошает в письмах «К старому
товарищу», призывавшему не слова говорить, а дело делать: «Как будто слово
не есть дело? Как будто время слова может пройти? Враги наши никогда не отделяли слова и дела и казнили за слова не только одинаким образом, но часто
свирепее, чем за дело. Наша сила – в силе мысли, в силе правды, в силе слова, в
исторической попутности… Международные сходы только сильны проповедью, материально дальше отрицательной силы забастовки они не могут идти»
[27]. Смерть помешала Герцену довести эти письма до печати. Но в одном из
последних личных писем, полученных от него Огаревым, он сказал: «Я смотрю
ненужно верно и вижу страшно верно» [28].
И в этот же день он сделал очередную, наверное последнюю, запись в той
«книжке», которую постеснялся назвать «Книгой Стона»: «…Впереди завеса,
все черно, и я не могу ни обманывать себя, ни понять, в чем мы не согласны.
Мы сложились разрушителями; наше дело было полоть и ломать, отрицать и
иронизировать. Мы и делали его. А теперь, после 15-20 ударов, мы видим, что
ничего не создали, не воспитали. Последствие непростительно – нигилизм в
окружающих людях в отношении к семье, к детям… И вот я остаюсь раз, другой свидетелем, который видит тройную ошибку – и не может остановить, как
болезнь пьяницы» [29].
Можно бесконечно возвращаться к воображенному нами признанию Герценом своей виновности в том, что случилось с человечеством в XX в. Свою
48
«Книгу Стона» он не закончил и закончил, потому что его «струна» оборвалась
так же просто, как рано или поздно обрываются любые струны. При этом не
стоит, правда, забывать, что как «обладающий сознанием звук» [30], всегда сомневавшийся Герцен отозвался в воплях погибающих миллионов эхом реквиема «Книги Стона» не громче, чем отозвался в них марш «Манифеста Коммунистической партии» К. Маркса, того самого «неузнанного гения первой величины» из современников Герцена [31], которому, похоже, на роду было заказано
ошибаться.
В любом случае остается фактом, что Герцен никогда ни в каких партиях
или организациях революционеров ни в России, ни за рубежом не состоял. Более того, он со свойственной ему прямотой говорил друзьям: «С 13 до 38 лет я
служил одной идее, был под одним знаменем: война против всякой власти, против всякой неволи, во имя безусловной независимости лица. Я буду продолжать
эту маленькую партизанскую войну… связанный с великой революционной
армией, но не вступая в правильные кадры ее, пока она совсем не преобразуется, т.е. не станет вполне революционной» [32]. Стоит ли напоминать, что в отличие от своего друга М.А. Бакунина он не счел «вполне революционным» даже пресловутый «Первый Интернационал» – Международное товарищество рабочих, созданное в 1864 г.?
Свою «маленькую партизанскую войну» Герцен вел страстным словом.
Продолжая печатать еще часть своих «рассказов, картин и, так сказать, подстрочных к ним рассуждений», он написал: «Былое и думы» – не историческая
монография, а отражение истории в человеке, случайно попавшемся на ее дороге» [33]. В его войне не было святынь, потому что: «Пьянить похвалами поколение измельчавшее, ничтожное, самодовольное и кичливое, падкое на лесть и
избалованное, поддерживать гордость пустых и выродившихся сыновей и внучат, покрывая одобрением гения их жалкое, бессмысленное существование, –
великий грех» [34]. Своей войной Герцен еще раз доказал, что подлинный писатель пишет только о себе. Уже в самой первой, помещенной в 1836 г. в журнале «Телескоп» якобы против его воли статье «Гофман», не о себе ли он про-
49
рочил: «Жизнь сочинителя есть драгоценный комментарий к его сочинениям…Его жизнь нисколько не была похожа на прозябание, она сама странная,
самая разнообразная из всех его повестей, или, лучше, в ней-то зародыш всех
его фантастических сочинений» [35]. Если эта статья написана им не о себе, то
уже «Записки одного молодого человека» (1840) полностью автобиографичны,
точно так же, как посмертные письма «К старому товарищу» (1870). Конечно,
он гордился и «Колоколом», и «Полярной звездой», но кто же может всерьез
сомневаться, что своей общеевропейской прижизненной славой он обязан мемуарной эпопее «Былое и думы», а не газетным публикациям «Русский народ
и социализм» или «Порядок торжествует»?
Вернемся к «Гофману» и спросим себя: предполагал ли двадцатилетний
автор статьи, что его собственная жизнь сможет вложиться в такие строки –
прижитый русским барином от немки, наследник значительного состояния, он
провел под придуманной родителями фамилией 23 года из отведенных ему
судьбой 58 лет в эмиграции, где умер от воспаления легких. Первый раз он женился на двоюродной сестре, которая умерла, изменив ему с его немецким другом, второй – на бывшей жене своего русского друга, продолжавшего жить с
ними в одном доме. Из девятерых его детей от первой жены пятеро умерли в
младенчестве, еще один (глухой) погиб вместе со своей бабушкой, его матерью,
в кораблекрушении. Трое детей от второй жены звали его дядей, потому что их
отцом считался его друг. Двое из них умерли трехлетними у него на руках, а
старшая покончила с собой в семнадцатилетнем возрасте, спустя пять лет после
его смерти. Через сто лет после кончины уцелевшее из написанного им и напечатанное прижизненно анонимно или под псевдонимом было опубликовано на
горячо любимой им родине верноподданными его политического врага в тридцатитомном собрании сочинений и продолжает переиздаваться до сих пор.
В «С того берега» Герцен написал: «Я хочу прекратить «бесплодный ропот и капризное неудовольствие», хочу примирить с людьми, убедивши, что
они не могут быть лучше, что вовсе не их вина, что они такие. Мы живем не
для того, чтоб занимать других, мы живем для себя. Большинство людей, все-
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]